— Вижу, — выдохнул Тарасов. — Подай.

Я вложил ему в руку трубку, он провёл её одним движением, раздул манжету, и Семён уже навинчивал мешок. Первое сжатие, второе. Грудная клетка пошла вверх, симметрично, обе половины. Тарасов прижал фонендоскоп под ключицами, перенёс по бокам.

— В лёгких, дыхание есть, — буркнул он. — Хрипит, но есть. Где аппарат?

Реанимбригада уже вкатывала ИВЛ. Я перехватил линию у медсестры и сам набирал режим.

— Жёсткая вентиляция, — говорил я, не отрываясь от панели. — Кислород сто процентов. И ПДКВ задери, давление в конце выдоха, восемь, нет, десять сантиметров. У неё лёгкие тонут в крови и плазме. Если я создам в альвеолах постоянный подпор, я этим давлением придавлю и отёк, и кровь из мелких сосудов. Заодно не дам альвеолам схлопнуться. Это её сейчас держит.

Аппарат подхватил дыхание, цифры на мониторе дрогнули. Сатурация стояла на шестидесяти восьми, держалась и поползла. Семьдесят. Семьдесят четыре.

— Пошла, — сказал Семён вполголоса, будто боялся спугнуть. — Восемьдесят один.

— Седация и миорелаксант, — я кивнул на укладку. — Пусть спит и не борется с трубкой. И транексам в вену, грамм. Кровь надо унять, пока я думаю, чем именно у нас кровит.

Все это время у меня на плече сидела Айла, вцепившись коготками в халат, и при каждом моём рывке к кровати приникала ниже, чтобы не слететь. Серебристая летяга молчала.

Сатурация добралась до девяноста и надежно встала. Розовая пена в трубке отсоса иссякла до бледных розовых нитей. Монитор перестал выть и перешёл на ритмичный писк.

Тарасов выпрямился, стянул запотевшую маску, оглядел девочку на кровати, опутанную трубками и проводами.

— Удержали, — сказал он. — Пока. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде стоял вопрос, который он не задавал вслух при медсёстрах. Что это было.

Я не ответил. Я смотрел на капельницу с преднизолоном, которую Семён отставил в сторону, на эту полупустую банку, и считал в уме миллиграммы гормона, что по моей вине успели уйти ей в кровь.

Получалось много. Я придавил ей иммунитет, как и хотел. Только под этим придавленным иммунитетом пряталось что-то ещё, что-то, чего я не разглядел, и теперь оно вырвалось наружу и рвало девочке лёгкие.

Я сам подвёл её к этому краю. Своей рукой, своим назначением и уверенностью.

— Семён, остаешься с ней, — сказал я. — Параметры каждые пять минут, сатурация, давление, темп по дренажу из трубки. Чуть что не так, кричи. Тарасов, со мной. Зови всех в ординаторскую. Будем разбирать, как я едва не угробил пациентку.

В ординаторской было сумрачно. Кто-то зажёг только настольную лампу над столом, доска с симптомами тонула в полутьме, а на ней белели мои собственные вчерашние строчки, под которыми я с такой уверенностью подписал диагноз.

Грач ссутулившись сидел у стены, и крутил в пальцах маркер. Лицо у него было серое. Его стройная, выверенная теория, та, которой он сам ещё днём гордился, лежала сейчас в палате под трубкой ИВЛ. Я знал, каково ему. Я знал это лучше всех, потому что назначение подписывал я, а не он.

Зиновьева встала у окна, скрестив руки. Тарасов оседлал стул задом наперёд. Я подошёл к доске, взял маркер и обвёл жирным кругом одно слово.

Преднизолон.

— Давайте по-честному, — сказал я. — Я ошибся. Мы поставили идиопатическую тромбоцитопеническую пурпуру и ударили по иммунитету гормоном. А через несколько часов получили отёк лёгких и лёгочное кровотечение. Гормон тут не случайность. Преднизолон давит иммунитет. Значит, мы своими руками сняли с поводка то, что иммунитет всё это время держал. Где-то в ней сидела незаметная инфекция и она рванула.

— Стоп, стоп, — Тарасов качнул головой. — Илья Григорьевич, давайте без фокусов. Вы что мне предлагаете? Две болезни у одной монастырской девчонки? Скрытая инфекция в лёгких и отдельно спонтанные кровотечения из ладоней? Так не бывает. Бритва Оккама, слыхали? Не плоди сущности. У пациента ищи одну причину, которая объясняет всё разом. Одну.

— Хорошая бритва, — согласился я. — Только тупая. Иногда болезнь у человека и правда одна. А иногда их столько, сколько влезет.

— Да и инфекции-то никакой нет, — подал голос Грач, не поднимая глаз. Он наконец оторвался от маркера. — Я смотрел свежие анализы, перед самым кризисом брали. Лейкоциты в норме. Ни сдвига формулы, ни воспаления, ничего. Где инфекция, Илья? По крови её нет. А тромбоциты как были на дне, так и остались. Вот что мне покоя не даёт. Мы влили ей преднизолон. Если бы это была аутоиммунная пурпура, как я сказал, гормон бы их поднял. В этом весь смысл лечения. А они не шелохнулись. Тромбоциты не отреагировали на гормон вообще, — он поднял на меня глаза, и в них стоял тот же холодный страх, что и днём, страх, что его подвела голова. — Так не бывает при ИТП. Мой диагноз не сходится с собственным лечением.

Я молчал. Грач, сам того не зная, нащупал ту самую щель, в которую всё проваливалось. Преднизолон не поднял тромбоциты. Потому что их некому было поднимать. Потому что иммунитет жрал их не так, как мы решили. А может, и не жрал вовсе.

Дверь приоткрылась, и в ординаторскую заглянула Лена.

Она помогала в реанимации, обмывала Марию, ставила катетеры, и сейчас выглядела выжатой досуха. Бледная, в забрызганном халате. После той ночи с контактом она и так ходила сама не своя, а сейчас и подавно еле держалась на ногах. Лена прошла к кулеру, налила воды, выпила залпом и привалилась к стене.

— Бедная девочка, — сказала она негромко. — Вся в синяках. Будто её колотили. Я ей вену искала, а у неё от каждого касания под кожей лиловое расползается. И руки эти. Я катетер поправляла, а она сквозь сон стонет, плачет, говорит, горит. От иглы, говорит, рука горит огнём.

Я опустил маркер.

— От иглы, — повторил я. — Горит огнём. От укола.

— От укола, — Лена подняла на меня глаза. — Я ещё подумала, бредит. Какой огонь от тонкой иглы.

Я медленно повернулся к доске. И стёр ладонью «ИТП».

В голове сошлось то, что лежало на виду и не складывалось. Жжение под кожей за час до раны. Кровь из целой, неповрежденной кожи. И вот теперь, огромный синяк от обычного укола, и снова это жжение, боль на месте прокола. Не там кровь. Совсем не там.

— Это не аутоиммунная атака на тромбоциты, — сказал я. — И это не инфекция в крови. Тут другое. Это аллергия.

Семён, заглянувший следом за Леной, нахмурился.

— Аллергия? — переспросил он. — На что? На преднизолон, что ли?

— На собственную кровь, — сказал я.

В ординаторской стало тихо. Тарасов вскинул бровь, Зиновьева отлепилась от подоконника.

— Синдром Гарднера—Даймонда, — я написал это крупно на доске, поверх стёртого. — Аутоэритроцитарная сенсибилизация. Болезнь редкая, потому её и не помнят, и в учебниках ей отводят полстрочки. Её иммунитет взбесился не на тромбоциты. Он взбесился на фосфатидилсерин, на жирный компонент в оболочке её собственных эритроцитов. На её же красные клетки крови. Стоит крошечной капле крови выйти из сосуда под кожу, от микротравмы, от удара, а у неё, как мы теперь знаем, ещё и от дикого стресса, который спазмирует и рвёт мелкие сосуды, начинается бешеная местная реакция. Ткань воспаляется, наливается и горит. Отсюда жжение, которое она чувствует заранее. А потом лопается, и выступает кровь. Вот тебе и стигматы. Никакого неба. Аллергия на саму себя.

— Допустим, — Грач подался вперёд, и серость с его лица понемногу сходила, его затягивала задача. — Допустим, я даже поверю. Но тромбоциты, Илья. Двадцать одна тысяча. Куда они делись, если иммунитет грызёт у неё эритроциты?

— А вот тут мы сами себя обманули, — я постучал маркером по строчке с цифрами. — Тромбоциты у неё низкие по двум причинам и обе скучные. Первая, она их тратит. У нее по всему телу крошечные разрывы сосудов, на ладонях, на стопах, везде, где стресс рвёт капилляры. И на каждую такую дырку организм гонит тромбоциты, заткнуть. Их не съели. Их израсходовали, до дна. А вторая причина, я посмотрел на Грача, это та панель антител, на которую мы все купились. Антитела к тромбоцитам. Помнишь, как красиво они зашкаливали? Так вот, этот тест врёт через раз. Он неспецифичный. Он даёт ложный плюс при доброй дюжине состояний, при любом воспалении, при расходе тромбоцитов, да хоть при насморке. Мы увидели высокие антитела, увидели низкие тромбоциты, и мозг сам дорисовал красивую ИТП. Потому что её удобно лечить. А преднизолон не поднял ей тромбоциты по простой причине, поднимать было нечего. Не было там никакой аутоиммунной пурпуры. Грач, ты был прав ещё днём, когда сказал, что диагноз не сходится с лечением. Не сходился.