Чёрный апостольник обрамлял красные щёки, тяжёлый наперсный крест мотался на груди в такт быстрому шагу, а за ней, чуть приотстав, семенили две сестры помоложе, бледные и поджатые.

— Где она⁈ — гаркнула дородная так, что у стойки регистратуры подскочила девочка-администратор. — Где эта девчонка⁈

Коровин неторопливо поднялся со стула. Захар Петрович был не выше дамы, но вдвое шире, и заслонил собой проход целиком.

— Уважаемые, — пророкотал он негромко. — Это лечебное учреждение. Тут больные лежат. Не шумите.

Дама смерила его взглядом и, не удостоив ответом, качнулась влево, обходя живую гору. Две её спутницы скользнули справа. Они растеклись по холлу и принялись шарить глазами по табличкам на дверях палат, по стеклянным окошкам, номерам.

Фырк, всё это время дремавший у меня на плече, оживился и завозился.

— О-о-о! — протянул он с гастрономическим восторгом. — Вот это я понимаю! Это тебе не пробирочки! Гляди, двуногий, как несутся. Прямо стая ворон над помойкой. Сейчас будет весело. Ставлю орех, что толстая в чёрном весь твой приёмный покой переорёт. Лёгкие у неё, как кузнечные мехи.

Я молча наблюдал за этим нашествием, прислонившись плечом к колонне. В принципе, ничего удивительного. Монастырь хватился свою послушницу, узнал, куда её увезли, и явился возвращать. Вопрос был только в том, в каком виде они собираются её возвращать.

Одна из молодых сестёр вдруг прилипла к стеклу триста двенадцатой и сдавленно ахнула.

— Матушка! Здесь она!

Дородная развернулась всем корпусом и пошла на дверь, как таран. Створка отлетела к стене.

Я оттолкнулся от колонны и пошёл следом, не торопясь.

Мария сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и при виде гостей вжалась в подушку. Лицо у неё пошло красными пятнами, губы задрожали.

— Вот ты где, — выдохнула настоятельница, нависая над кроватью всей своей тушей. Она ткнула пальцем в перебинтованные ладони девушки. — Блудница. Я знала. Я с самого начала знала, что ты нас опозоришь.

— Матушка, я не… — пролепетала Мария.

— Молчи! — Палец настоятельницы трясся. — Ты думала, мы поверим? Думала, мы примем эту кровь за святые стигматы? За дар⁈ Ты⁈ Это кара, девка. Это наказание Господне за твои тайные грехи. За нечистые мысли. За то, что таскалась невесть с кем перед самым постригом, а теперь кровь на руках замыть не можешь!

Коровин протиснулся в палату следом за мной и попытался вклиниться между настоятельницей и кроватью, бормоча своё «уважаемые, нельзя так», но дама отмахнулась от него локтем, как от мухи, и продолжала чеканить, тыча пальцем то в руки, то в ноги девушки. Две молодые сестры жались у стены и истово крестились, глядя на Марию с тем же ужасом, с каким смотрят на прокажённую.

Девушка беззвучно плакала и забивалась всё глубже в угол кровати.

Одна из молодых сестёр, та, что помладше, вдруг подала голос от стены, он был тонкий, дрожащий от собственной смелости.

— Матушка сказывала, на ней печать. Я сама видела, как у неё свеча гасла, стоило пройти мимо. Бесово семя.

— Бесово семя, — подхватила вторая, часто крестясь.

Мария втянула голову в плечи и зажмурилась, будто ждала удара, и прижала перебинтованные кисти к лицу. На белой марле тут же проступили свежие красные пятна, то ли оттого, что она их стиснула, то ли просто кровь пошла сильнее. Настоятельница, увидев это, отшатнулась и торжествующе ткнула пальцем:

— Глядите! Опять кровит! При святых-то словах кровит! Что вам ещё нужно, маловеры?

С меня хватило.

Я шагнул в палату до конца и заговорил. Я не повышаю голос в таких случаях, наоборот, роняю его до холодного тона, каким объявляют диагноз, не оставляющий надежды.

— Кто из вас без греха, — сказал я в спину настоятельнице, — пусть первый бросит в неё камень.

В палате стало тихо.

Дама осеклась. Палец её повис в воздухе. Молодые сёстры замерли с недокрещенными лбами. Цитата из Евангелия в устах лекаря в белом халате подействовала на них вернее любого хука.

Они привыкли, что эти слова, их территория, их оружие, и услышать их с другой стороны, направленными против них самих, было всё равно что получить пощёчину своей же ладонью.

Настоятельница медленно повернулась ко мне. Лицо у неё из красного стало багровым.

— А если, — процедила она, — это не блуд и не кара Господня… то что это, лекарь? Что это, по-твоему, такое?

Хороший вопрос. Жаль, что ответа у меня пока не было.

— Болезнь, — сказал я твердо, как будто был, — просто болезнь. У неё есть причина, есть механизм, и мы здесь именно для того, чтобы в этом разобраться. А не для того, чтобы доводить до слёз перепуганного ребёнка. Девочке двадцать лет, и у неё кровь идёт из ладоней. Ей сейчас нужны лекари, а не суд, — я придержал дверь и отступил в сторону, освобождая проход. — А теперь, вон из моей палаты. Все трое. Часы посещений с шестнадцати ноль-ноль. Захар Петрович вас проводит.

Настоятельница набрала в свои кузнечные мехи воздуху, видимо, для ответного залпа, но напоролась на мой взгляд и передумала. Что-то в моём лице её остановило. Она поджала губы, перекрестила Марию коротким, злым жестом, каким скорее ставят клеймо, и двинулась к выходу, увлекая за собой притихших сестёр.

— Бесовщина, — буркнула она уже в дверях. — В богоугодном заведении и то спокойнее.

— Зайдите как-нибудь на УЗИ, — посоветовал я ей в спину. — Желчный посмотрим. У вас желчный камень, судя по цвету лица. От него и характер портится.

Дверь захлопнулась. Коровин с непроницаемым лицом пошёл провожать гостей до выхода, а я остался в палате с рыдающей Марией.

Фырк одобрительно крякнул.

— Про желчный это ты ловко ввернул, — заметил он.

Захар Петрович вернулся, отдуваясь, встал в дверях, заполнив собой проём.

— Проводил, — пробасил он. — До самого крыльца. Голосистая дама, ничего не скажешь. На прощание посулила нам гнев небесный и проверку из епархии.

— Переживем, — сказал я. — Захар Петрович, поставь, пожалуйста, человека у двери. Не пускать никого в чёрном без моего разрешения. А то они ещё вернутся ночью спасать её душу, а я хочу спасти ей тело, и желательно без помех.

— Сделаю, — Коровин качнул головой и хмыкнул себе в усы. — Это ж надо. Ребёнок кровью истекает, а они про грехи. Был у нас в деревне поп, тот хоть фельдшера звал, прежде чем кадилом махать. А эти прямо с порога кричат — «бесы».

Он ушёл, а я присел на край кровати рядом с Марией и протянул ей салфетку.

— Не слушайте её, — сказал я тихо. — Никакая это не кара. Кровь не умеет грешить. Кровь, это просто кровь, в ней либо чего-то не хватает, либо что-то лишнее. Мы это найдём.

Она взяла салфетку дрожащими пальцами и впервые за всё время посмотрела на меня.

— А вдруг матушка права? — прошептала она. — Вдруг это правда за то, что я… что я думала уйти. Перед постригом. Я ведь думала уйти, господин лекарь. Грех это?

— Это не грех, — сказал я. — Это страх. А страх, он на ладонях не выступает, он в голове сидит. Ваши ладони тут ни при чём. Лежите, отдыхайте. К вечеру у меня будут первые анализы, и мы начнём вас лечить.

Я вышел из палаты, и где-то под рёбрами шевельнулось нехорошее, тянущее чувство. Я только что пообещал испуганной девочке, что мы во всём разберёмся. А разбираться было пока решительно не с чем.

В реанимации, в угловом боксе, было тихо. Монитор у изголовья вычерчивал ровную зелёную линию пульса, под кислородной маской мерно поднималась и опадала грудь спящей женщины.

На тумбочке, поджав под себя лапы, сидел Ррык. Лев занимал собой едва ли не половину свободного места, грива стелилась по плечам и слабо искрила, а кончик хвоста подрагивал от плохо скрытого раздражения.

У стены, под капельницей, примостился Фырк, он то и дело порывался куда-то бежать и тут же осаживал себя. А на спинке кровати, вцепившись коготками в хром, висела Айла. Серебристая летяга то распахивала перепонки, то складывала их обратно, снова и снова, как делала всегда, когда нервничала.