Тёплый, горячий, мешающий дышать. Если бы у меня работали слёзные железы, я бы плакал. Я бы просто лежал и плакал. Без гримас, и всхлипываний, как плачут запертые в теле.

Они меня вытащили.

Фырк, Ордынская, Коровин, Вероника, Тарасов, Зиновьева. Семен. Они полезли за мной в то место, куда нормальные люди не лезут. Мой дух-бурундук чуть не остался в астрале навсегда. Моя биокинетик-ординатор удерживала его на одной жилке своей неотрегулированной Искры. Старый фельдшер без всяких оснований отдал до капли всё, что у него было магического, напёрсток Искры, который он копил жизнь.

Моя невеста, не владеющая даже начальными энергетическими навыками, не спросив, можно или нет, шагнула в канал. Хирург, не верящий ни во что, кроме скальпеля и нитки, встал в астральную цепь, потому что увидел, что массаж бесполезен. А Зиновьева, холодная Саша, даже она.Вопреки всему.

Они нарушили законы биологии, магии и здравого смысла.

Ради меня.

И я горжусь ими так, что меня сейчас разнесло бы, если бы было на что.

Но одновременно, я сейчас им бесполезен. Сижу в своей скорлупе, слушаю, анализирую, ставлю диагноз за диагнозом самому себе, а помочь им не могу. Моё клиническое мышление, лучший инструмент во всей этой команде, сейчас заперто в консервной банке с работающим мотором.

Простите, ребята. Мне очень жаль.

Первой тишину нарушила Вероника.

Голос её звучал хрипло, но в нём прорезалось то железо, за которое я ее любил больше всего на свете. То фельдшерское, отрезвляющее железо, которое выныривает в самые тяжёлые моменты и ставит точку.

— Мы не можем сейчас сидеть и смотреть на монитор, — сказала она. — Фырк сделал всё, что мог. Он вытащил его астральное тело обратно, подключил мотор. Мы подключились к Фырку и дали силу. Но мозг Ильи сейчас заблокирован. Замкнут. И если мы сейчас ничего не сделаем, то лёд его там запечатает. Вы сами слышали.

Шаги. Лёгкие, быстрые. Она прошла вдоль койки, и я почувствовал её запах. Еле различимый, но узнаваемый. Её духи давно выветрились, остался запах больничной простыни и усталого человеческого тепла.

— Надо что-то делать, — закончила она.

Я слышал, как Ордынская шевельнулась.

— Фырк сказал, что там остался барьер, — произнесла она медленно, и голос её был ещё слабым, но мысль двигалась чётко. — Ментальный лёд. Вокруг его скорлупы. Я немного разбираюсь в таком. В биокинетике это называется «капсула ментальной изоляции». Обычно появляется при тяжёлой черепно-мозговой травме, когда мозг сам отгораживается от боли, которая его убивает. Моя Искра до такого льда не дотягивается. Я не умею его ломать. Я умею только сканировать.

— А кто умеет? — спросил Тарасов. Голос его прозвучал требовательно.

— Менталисты, — ответила Ордынская. — Мастер-менталист, как минимум. А тут, судя по плотности льда нужен магистр.

Пауза. Я услышал, как Тарасов тяжело отошёл от койки, зашагал туда-сюда коротко, по диагонали, как расхаживают хирурги перед операцией, которую не могут начать, потому что нет нужного инструмента.

— Магистр-менталист, — произнёс он ровно. — Саша, у кого в Муроме есть ранг магистра из менталистов?

— В Муроме ни у кого, — сухо ответила Зиновьева.

— Во Владимире?

— Нет.

— В Нижнем?

— Глеб, — Зиновьева повысила голос, — магистр-менталист это не хирург. Не педиатр. Их в империи меньше трёх сотен. Половина работает на Канцелярию, четверть на армию, остальные, это частная практика для высшей знати. Ни один из них не приедет по вызову в Петушинскую ЦРБ, чтобы посмотреть на мастера-целителя с эрготизмом.

Я мысленно усмехнулся. Саша, ты, как всегда, права.

Тарасов выругался. Коротко, грязно, устало.

— А Серебряный? — негромко спросил Семён.

Пауза. Длинная. Я почувствовал, как воздух в палате изменился. Кто-то резко сел или встал.

— Магистр Серебряный, — медленно произнесла Зиновьева, — состоит на действительной службе Канцелярии Его Величества. Это означает, что позвонить ему с мобильного телефона в два часа ночи не совсем обычная история.

— А у нас разве обычная история? — спросил Тарасов. — В этой палате, Саша, этой ночью? Что-то обычное осталось?

— Нет, — признала она. — Но вопрос в другом. Как мы до него дотянемся. У нас нет прямого контакта Канцелярии. Никто из нас официально не имеет права напрямую набирать магистра менталистов в экстренной ситуации. Это нарушение протокола.

— Может, и нарушение, — произнесла Вероника, и голос её стал твёрже. — Но контакт у нас есть.

— Где?

— В телефоне Ильи. Серебряный давал ему этот номер после… после всего. Для чрезвычайных ситуаций. Я это знаю. Илья говорил мне. А пароль его телефона я знаю.

Тишина.

Потом быстрые, решительные шаги — Вероника пошла к двери.

— Куда ты? — окликнул её Семён.

— В ординаторскую. Его вещи там. Я не разрешила их отдавать санитаркам. Его телефон в куртке. Через две минуты он уже будет набран.

Дверь хлопнула.

Умница, Ника. Умница. Я горжусь тобой больше, чем собственной операцией на лорде Кромвеле.

Где-то на границе сознания бурундук на моей груди вздохнул:

— Мозги у дамочки работают лучше, чем у всех нас, вместе взятых. Правильно ты её выбрал, двуногий.

Если бы я мог, я бы согласно хмыкнул.

Шаги Вероники стихли в коридоре. Дверь за ней закрылась.

В палате вернулась тишина, но другая, не та тяжёлая, которая стояла после рассказа Фырка, а деловая, рабочая. Команда перестраивалась.

Голос Зиновьевой прозвучал первым. Сухо, ровно, с чётко обозначенной деловитостью. Она снова надела маску диагноста, и я по тону понял: маска стоит плохо, потому что под ней измученное лицо, но Саша умеет носить эту маску как профессиональный инструмент, и сейчас инструмент был нужен.

— Нам надо посчитать, — произнесла она. — Даже если Серебряный откликнется и приедет, это ещё не всё. Это только половина задачи.

— Какая половина? — спросил Семён.

— Астральная. — Зиновьева сделала паузу. — Серебряный умеет работать с ментальным льдом. Он разберёт капсулу изоляции, восстановит астральное присутствие Ильи Григорьевича в собственном теле. Допустим. Я ему верю как специалисту.

— И?

— И это ещё не выведет его из локд-ина, — голос Зиновьевой стал жёстче. — Глеб, Семён, слушайте меня. Илья Григорьевич был отравлен физически. Не только магически. Эрготамин с алхимическим катализатором прошли по его мозгу, как паяльная лампа по тонкой проводке. Сожгли миелиновые оболочки в моторной коре. Нейронные связи между центром и периферией разорваны. Не в одном месте, а сразу во многих. Это не точечный удар, это диффузное поражение.

Слушаю, Саша. Слушаю внимательно. Потому что ты сейчас, возможно, единственная в этой палате, кто правильно ставит диагноз.

— Мы, — продолжила Зиновьева, — сняли острый вазоспазм нитропруссидом. Мы разорвали тромбогенный каскад гепарином. Мы не дали сосудам мозга окончательно заблокироваться. Фырк перезапустил сердце. Это всё работа, которую мы сделали. Всё хорошо. Но метаболизм в моторной коре застопорился намертво. Нейроны живы, но разговаривать между собой не умеют. Между центральной мыслью и периферической мышцей провал. И менталист, сколь бы магистр он ни был, этот провал не уберет. Ментальная магия не ремонтирует миелин.

Тарасов зарычал.

— Саша! Мы и так влили в него всё, что можно! Что ты предлагаешь⁈

— Я не предлагаю, Глеб, — ответила Зиновьева, и впервые в её голосе прорезалось то, чего я от неё никогда не слышал. — Я говорю, что не знаю. Моей квалификации не хватает. Я не справляюсь.

Тишина.

— Я диагност, — продолжила она, и слова шли из неё с трудом, каждое, как вбитая в землю свая. — Я хороший диагност. Но то, что сейчас нужно Илье Григорьевичу, это не просто диагностика. Это нестандартная нейропротекция на грани фола. Уникальный протокол, в котором нужно на шахматной доске разыграть комбинацию: чем блокировать метаболический каскад, чем разогнать митохондрии, чем защитить ствол от гипоксии, причём всё одновременно и в обход стандартных схем. Это уровень Ильи Григорьевича. Это его клиническое мышление. А его у нас нет.