Она развернула первый лист на моем столе, прижав углы тяжелыми пресс-папье. Это был свежий аэрофотоснимок, сделанный воздушной разведкой округа неделю назад. Четкая черно-белая картинка, с изображением перелеска, извилины небольшой речушки и поля.

Красным карандашом на нем был обведен квадрат — место под один из ключевых ДОТов узла обороны севернее намеченной линии оборонительных сооружений, которые должны были остановить наступающие части вермахта в районе новой границы.

— Участок номер семь по плану, — сказала Семенова. — По всем тактическим соображениям — идеален. Высота, хороший обзор, твердая почва по данным геологоразведки тридцать девятого года. Здесь мы планировали соорудить двухэтажный артиллерийский каземат.

Сверху она положила второй лист. Это была калька, с переснятой частью старинного геодезического плана. Рядом лег оригинал на желтоватой бумаге. Выцветшими чернилами на нем была выведена витиеватая подпись: «Съемка выполнена полковником Корпуса военных топографов Вершининым А. Ф. 1898 год».

На изображении той же местности был аккуратно выведен условный знак. Это было не привычное обозначение болота или оврага, а странная пиктограмма, напоминающая три вложенных друг в друга квадрата, пересеченных волнистой линией. Рядом стояла пометка: «глуб. зал.».

— Я запросила эти планы в архиве Киевского военного округа еще царских времен для уточнения гидрологии, — объяснила архитектор, ткнув пальцем в пиктограмму. — Этот знак мне незнаком. Он не соответствует ни одному стандартному топографическому условному обозначению того периода. Однако я просмотрела аналогичные планы по другим участкам границы. Такой знак встречается еще четыре раза, и всегда — на возвышенностях, где, казалось бы, не должно быть никаких проблем с грунтом.

— «Глубокое заложение», — расшифровал я вслух пометку. — Или «залегание»… Может, старые шахты? Руду тут не добывали?

— Я звонила в геологический институт Академии наук УССР. По их данным, полезных ископаемых в этом районе нет, но один старый специалист, который работал еще до революции, сказал мне по телефону нечто интересное. Он вспомнил, что в конце прошлого века Инженерное управление КиевВО проводило изыскания на предмет… скрытых карстовых пустот. Известняковые породы залегают здесь глубоко, но теоретически возможны провалы… Этот знак, по его предположению, может означать «потенциально нестабильный грунт на значительной глубине». То есть, сверху — метр-два твердой породы, а под ней — пустота или размытые водой пласты. Провал может случиться через год, а может — через десять лет. Или в момент, когда на поверхности окажется двухэтажное бетонное сооружение весом в несколько сотен тонн.

В кабинете стало тихо. Я представил себе этот ДОТ, на возведение которого угроханы тонны цемента, стальная арматура, месяцы труда. И под ним — пустота. Первый же тяжелый артобстрел или даже вибрация от собственных орудий могли бы запустить обрушение.

— На других участках, где стоит этот знак, что построено сейчас? — спросил я.

— На трех — ничего, это лесные массивы. На четвертом — казарма 34-го стрелкового полка, одноэтажное деревянное здание, стоит с тридцатых годов, проблем не было. Вот только наш узел обороны — первый случай, когда на такое место планируется тяжелое капитальное сооружение.

Галина Ермолаевна говорила спокойно, по-деловому, но в ее голосе слышалась тревога профессионала, столкнувшегося с фундаментальной, в буквальном смысле этого слова, проблемой в самом начале своей работы.

— Ваши предложения?

— Два варианта. Первый — перенести объект на триста метров восточнее. Там грунт, согласно всем данным, включая старые планы, стабилен. Однако это ухудшит обзор и сектор обстрела. Второй вариант — провести срочные инженерно-геологические изыскания на месте. Бурение, зондирование. Это займет время, но даст точный ответ.

— Сколько времени?

— При наличии техники и специалистов — неделю, не меньше. К сожалению, такие работы в приграничной полосе…

Она не договорила, но я и так ее понял. Любые активные изыскания, особенно с привлечением буровой техники, не останутся незамеченными. Агентура противника наверняка доложит своему начальству о внезапном интересе к данному клочку земли.

— Сделайте так, — сказал я, подумав. — Подготовьте приказ о проведении «гидромелиоративных работ по осушению заболоченного участка» в этом квадрате. Официальная причина — подготовка земли под будущие колхозные посевы. Привлеките саперный батальон, они имеют соответствующую технику. И под их прикрытием пусть работают геологи. Все данные они должны передавать лично вам, а вы — мне.

— Понимаю, Георгий Константинович. А пока — приостановить работы на участке семь?

— Приостановить. И начинайте проработку альтернативного варианта размещения на востоке. На всякий случай.

Она кивнула, свернула карты и схемы.

— Есть еще один момент, товарищ командующий. — Галина Ермолаевна немного замялась, что для нее было нехарактерно. — Эти старые планы… они хранились в открытом доступе в окружном архиве. Теоретически, с ними мог ознакомиться кто угодно за последние сорок лет. В том числе и те, кто составлял в тридцать девятом году сводки геологоразведки. Они либо проигнорировали эти знаки, либо… не сочли нужным их учитывать.

Вслух она этого не сказала, но слово «халатность, если не хуже» напрашивались сами собой. Сознательное сокрытие данных о нестабильности грунта под будущим укрепрайоном — могло быть диверсией.

— Займитесь грунтом, Галина Ермолаевна, — сказал я. — Остальное — моя забота.

Я подошел к карте так называемого «Коростеньского УРа». Участок номер семь был отмечен скромным флажком. Маленькая точка на огромной карте. Спасибо Семеновой, что вовремя обратила внимание на странные обозначения на старом плане.

Хороши бы мы были, если бы вбухали десятки тысяч если не сотни тысяч народных рублей, а вместо ДОТа получили бы дыру, в прямом и переносном смысле, способную поглотить труд, ресурсы и — в будущем — жизни наших военнослужащих.

Я вызвал Грибника и приказал осуществить негласную проверку, на предмет того, кто конкретно проводил изыскания в тридцать девятом, кто подписывал отчеты, и не было ли среди этих людей имеющих сомнительные связи.

Однако, прежде чем отдать это распоряжение, я сказал ему.

— И еще одно, — сказал я ему. — План операции «Лекарь» меняется.

Он промолчал, ожидая, что я скажу дальше.

— Архитектора Семенову в Одессу не отправляем. Она остается здесь, но с сегодняшнего дня не появляется в инженерном управлении. Все чертежи, расчеты, контакты с объектами — только через проверенных курьеров, ваших людей. Ей предоставляется изолированное рабочее помещение, о котором знаете только вы и я. Охрана — круглосуточная. Причина — прямая угроза со стороны немецкой агентуры, которая охотится за специалистами, участвующими в проекте «Большой Щит».

Грибник кивнул, и тут же спросил:

— А как быть с подставной фигурой?

— В этой части план не меняется. Только усложняется задача. Он должен не только отвлекать внимание, но и стать источником контролируемой утечки. Мы дадим немцам через него «исправленные» чертежи участка номер семь. С переносом объекта на триста метров восточнее. Пусть думают, что это и есть реальный план. К полному комплекту настоящих чертежей доступ будет только у Семеновой.

— Вас понял. Они получат то, что ищут, и успокоятся, а мы выиграем время и сохраним специалиста. Риск в том, что они могут проверить информацию.

— Пусть проверяют. На востоке грунт и правда стабилен. Там можно даже начать какие-то подготовительные работы для виду. А наше настоящее строительство пойдет по тому плану, который определит геология. И об этом не будет знать никто, кроме самого узкого круга.

— А как быть с геологами на месте? Они могут проболтаться.

— Геологов вы обеспечите своей охраной. И они будут знать ровно столько, сколько нужно для работы. Пусть думают, что проверяют грунт под будущую «мелиорацию». Никаких лишних деталей.