Замок щёлкнул. Палата перешла в режим изоляции: теперь снаружи открыть двери мог только пожарный ключ или мастер-код.

Убедившись, что вход заблокирован, он развернулся и кинулся к шкафу. Схватил ручку и рванул дверцу вбок. Та откатилась с глухим металлическим стуком, и мы буквально вывалились наружу.

Первой вышла Ордынская — бледная, с синюшным оттенком вокруг губ, но на ногах. Я следом, разминая затёкшие колени и плечи, которые свело от неподвижности. Минуты, проведённые в спрессованной тесноте среди накрахмаленных простыней, ощущались как часы.

Артур отступил назад, привалился к стенке шкафа и медленно сполз на пол. Ноги подломились, как у марионетки, которой перерезали нити.

Он сидел на холодном кафеле, вытянув длинные ноги, и его трясло крупной, нервной дрожью, которая начиналась где-то в плечах и прокатывалась по всему телу волнами. Адреналин отпускал, и организм расплачивался за те минуты железного самообладания, которые Артур выжал из себя перед Реджинальдом.

Зубы его стучали. Руки прыгали по полу, не находя опоры. Он поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх и попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только судорожный выдох.

— Дышите, — сказал я спокойно. — Медленно. Через нос. Четыре секунды вдох, четыре — задержка, четыре — выдох. Вам не плохо, Артур, вам хорошо. Это нормальная реакция нормального организма на запредельный стресс.

Он кивнул, не отрывая от меня глаз, как тонущий цепляется за спасательный круг, и попытался дышать по команде. Получалось плохо. Первые два вдоха были рваными, короткими, но на третьем он поймал ритм, и дрожь начала отступать.

Я тем временем оценил свой внешний вид и понял, что в нынешнем состоянии из палаты лучше не выходить. Рубашка, а точнее, то, что от неё осталось, была насквозь пропитана кровью Кромвеля.

Ткань прилипла к коже, потемнела, скомкалась, и пахла железом и антикоагулянтом. Выйти в коридор в таком виде означало гарантированный допрос первым же встречным — пожарная суматоха или нет.

Я стянул рубашку через голову и бросил её на пол. Ткань шлёпнулась о кафель с мокрым, неприятным звуком.

Артур, всё ещё сидевший на полу, проследил за моим движением, и в его затуманенных глазах мелькнула тень практической мысли. Он потянулся в сторону, не вставая, и вытащил из-под нижней полки шкафа скомканный пакет. Внутри оказалась чистая зелёная хирургическая роба — из тех, что хранят на посту для экстренных переодеваний.

— Заначка, — выдавил он хриплым голосом и кинул мне пакет.

Я поймал его на лету, вытряхнул робу и натянул прямо на голое тело. Хлопок лёг на кожу холодным, приятным компрессом. Роба была великовата. Рассчитана скорее на бугаев, чем на британский размер. Широкая в плечах, но это было даже к лучшему: скрывала мускулатуру и общий силуэт.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — Артур провёл ладонью по лицу, вытирая холодный пот. — Боже мой…

Ордынская стояла у кровати Кромвеля и молча смотрела на мониторы. Её пальцы автоматически, привычным жестом легли на запястье старика. Проверила пульс вручную, без доверия к электронике. Профессиональная деформация, привитая медицинской школой: приборам верь, но рукам верь больше.

Потом она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах усталость и вопрос.

Тот же самый вопрос, который был и у меня. Она держала в себе всё время, пока мы сидели в шкафу, пока Артур врал Реджинальду, и пока весь этот безумный балаган крутился вокруг нас.

— Что вы увидели, Илья Григорьевич? — спросила она. — Когда делали Сонар. Из-за чего он дал судорогу?

Я помолчал. Посмотрел на Кромвеля. Старик спал, кардиомонитор отсчитывал свои шестьдесят четыре удара, диализный аппарат мерно гудел, перегоняя кровь через мембраны.

Мирная картина.

— Это не аутоиммунное, Лена, — сказал я медленно, подбирая слова. — И не генетика. И не токсины, не инфекция, не дегенерация.

Я подошёл к кровати и опустил взгляд на лицо старика. Серое, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами и заострившимися скулами.

— Двадцать три профессора не нашли болезнь, потому что болезни там нет. Её не существует. Нет патогена, нет мутации, нет аутоантител, нет ничего, что можно поймать в пробирку или увидеть на снимке. Именно поэтому каждое заключение заканчивалось вежливым вариантом фразы «не знаю» — они искали то, что ищут всегда, и не нашли, потому что искать надо было не там.

Ордынская подалась вперёд. Артур, всё ещё сидевший на полу, тоже поднял голову.

— В стволе его головного мозга, — продолжил я, — в продолговатом мозге, в зоне, которая управляет вегетативными функциями — давлением, дыханием, сердечным ритмом, тонусом сосудов, — сидит чужеродный энергетический узел. Сплетение. Компактное, плотное, вросшее в нервную ткань так глубоко, что отличить его от здоровых нейронов можно только из астрала. Оно существует на границе физики и астрала — одной ногой в материальном мире, другой — в энергетическом.

— Вросшее? — переспросила Ордынская тихо.

— Именно. Как корни дерева врастают в фундамент дома. Оно не лежит поверх тканей, не прилеплено. Скоре оно интегрировано. Каждый его отросток оплетает нейрон, каждая нить проходит вдоль аксона. Когда я направил Сонар в ту зону, я увидел это — и оно увидело меня.

— Паразит? — Артур поднял голову. Его голос уже почти не дрожал, и в карих глазах загорелся профессиональный интерес, пробивавшийся сквозь остатки шока. — Как… как ментальная закладка?

Я посмотрел на него. Артур Пендлтон похоже знал про ментальные закладки. Значит, в британской медицинской школе эту тему всё-таки преподавали. Или он читал не только рекомендованные учебники.

— Хуже, — сказал я. — Ментальная закладка — это грубая работа. Одноразовая мина, оставленная менталистом: сработала, разрушилась, следы можно найти по остаточному фону. А это… — я помолчал, подбирая аналогию, которую поймут оба. — Это живой имплант. Автономный, самоподдерживающийся, адаптивный. Он пожирает Искру Кромвеля и использует украденную энергию для того, чтобы генерировать импульсы, заставляющие тело разрушать само себя. Повреждение эндотелия мелких сосудов во всех трёх системах — почки, лёгкие, миокард — это не болезнь. Это диверсия. Организм Кромвеля уничтожает себя по команде этой штуки.

— Поэтому все анализы чистые, — прошептала Ордынская, и я видел, как кусочки головоломки встают на место у неё в голове. Один за другим, щёлк, щёлк, щёлк. — Нет антител, нет патогена, нет токсина. Потому что источник — не в крови, а в нервной ткани. Он управляет через вегетативную нервную систему.

— Через симпатические и парасимпатические волокна, — кивнул я. — Локальная вазоконстрикция, выброс цитокинов, микротромбоз. Всё это выглядит как аутоиммунный васкулит неясной этиологии, потому что так оно и задумано. Идеальная маскировка.

— А судороги? — Артур наконец поднялся с пола, цепляясь за стенку шкафа. Его ноги ещё подрагивали, но голова уже работала. — Когда вы использовали… ваш метод диагностики?

— Конструкт пульсирует на собственной частоте, — объяснил я. — Он живёт в определённом ритме, настроенном на электрическую активность ствола мозга хозяина. Когда мой Сонар коснулся этой зоны, конструкт среагировал, как любая автономная система реагирует на внешнее вторжение. Он сдетонировал, защищаясь. Выбросил разряд энергии, который прокатился по продолговатому мозгу и спровоцировал вегетативный шторм — скачок давления, тахикардию, генерализованные судороги. Вырвался катетер, началось кровотечение — всё, что вы видели. Это была не болезнь, это была защитная реакция.

— И что теперь? — Артур смотрел на меня в упор. — Можно его удалить?

Я покачал головой.

— Вырезать скальпелем нельзя. Это ствол мозга, Артур. Продолговатый мозг, зона дыхательного и сосудодвигательного центров. Любое механическое вмешательство — смерть на столе. Выжечь Искрой нельзя — при попытке разрушить конструкт направленным импульсом он рванёт, как мина. Высвободившаяся энергия пройдёт через ствол, и пациент погибнет от остановки дыхания и сердечной деятельности. Это… — я посмотрел на спящего Кромвеля и закончил тихо: — Это идеальное орудие убийства.