Артур повернулся.

И вот тут я внутренне приготовился к катастрофе. Честно, я был почти уверен, что сейчас всё рухнет. Артур Пендлтон был хорошим врачом, талантливым даже, с острым умом и порядочной совестью. Но врать на уровне, необходимом для этой ситуации, его в Кембридже явно не учили. Я ожидал увидеть бегающие глаза, срывающийся голос, запинки, нервную жестикуляцию. Весь стандартный набор человека, пойманного на месте преступления.

Но произошло нечто удивительное.

Артур расправил плечи. Буквально, я видел, как его лопатки сдвинулись назад, позвоночник выпрямился, подбородок приподнялся на те самые полтора градуса, которые отделяют подчинённого от равного. Его руки перестали суетиться, лицо разгладилось, и взгляд, который секунду назад метался по палате, как загнанный заяц, вдруг стал спокойным.

Трансформация заняла от силы две секунды. Но эти две секунды превратили испуганного мальчишку в хладнокровного клинициста, полностью контролирующего ситуацию.

— Спонтанный приступ желудочковой тахикардии, сэр, — сказал Артур ровным голосом. — Давление скакнуло до двухсот десяти на сто тридцать, пациент дал генерализованную судорогу. Фиксирующий пластырь не выдержал конвульсивного движения, центральный венозный катетер был вырван. Началось массивное кровотечение из подключичной вены.

Ложь идеальна, потому что базируется на чистой медицинской правде.

Каждый элемент его легенды опирался на то, что действительно произошло в этой палате. Тахикардия была — только вызвана не спонтанным сбоем, а моим Сонаром, потревожившим аномалию в стволе мозга.

Скачок давления был. Судорога была. Кровотечение было.

Артур просто переставил причины и следствия местами, оставив клиническую картину нетронутой. Гениально. Любой аудит документации подтвердит его версию, потому что мониторы записали именно эти события — именно в этой последовательности.

— И вы справились один, Артур? — Реджинальд сделал шаг ближе к койке. — Без вызова реанимационной бригады?

В его голосе не было недоверия. Он задавал вопрос, на который уже знал правильный ответ, и просто проверял, совпадёт ли версия Артура с тем, что он видел собственными глазами.

— У меня не было времени на вызов бригады, сэр Реджинальд, — Артур выдержал его взгляд, не моргнув. — Фонтанирующее кровотечение из подключичной вены — это две, максимум три минуты до критической кровопотери. Я пережал вену вручную, ввёл болюс амиодарона триста миллиграммов внутривенно для купирования аритмии, выполнил репозицию и фиксацию нового катетера и перезапустил диализный контур. Ритм восстановлен на четвёртой минуте. Пациент стабилен. Гемодинамика в норме.

Он отчеканил всё это, как хирург диктует протокол операции: сухо, последовательно, без единого лишнего слова. И голос не дрогнул ни разу.

— Двуногий, — прошелестел Фырк мне в ухо, и в его мысленном шёпоте звучало что-то похожее на восхищение, — а рыжий-то молодец. Я бы ему за такое выступление медаль дал. Или хотя бы сыру.

Я мысленно кивнул.

Артур Пендлтон, скромный младший ассистент сэра Реджинальда Уинтерботтома, человек, которого я ещё полчаса назад считал слабым звеном, только что провёл блестящую импровизацию на уровне, которому позавидовал бы магистр-менталист Канцелярии.

Реджинальд молчал.

Он стоял у кровати Кромвеля и смотрел на мониторы. Систолическое сто двадцать восемь, диастолическое семьдесят шесть, пульс шестьдесят четыре, сатурация девяносто семь процентов, диурез стабильный. Всё действительно было в норме. Цифры не врали, цифры подтверждали каждое слово Артура.

Потом его взгляд опустился ниже. К полотенцу.

Он наклонился. Двумя пальцами указательным и средним, брезгливо, как берут грязную салфетку в чужом ресторане, приподнял край ткани. Под полотенцем расплывалось тёмно-бурое пятно на белой простыне. Кровь уже начала подсыхать по краям, но в центре ещё блестела, влажная и густая.

— Грязная работа, Пендлтон, — сказал Реджинальд, и температура в палате, кажется, упала на несколько градусов. — Грязная и антисанитарная.

Он выпрямился и обвёл палату тем же методичным, ледяным взглядом.

— Достаньте чистое бельё из шкафа. Немедленно приберите здесь. Я не намерен объяснять утренней смене, почему реанимационный бокс лорда Кромвеля выглядит как полевой госпиталь после артобстрела.

Из шкафа.

Мир сузился до размеров этой фразы. Из шкафа, в котором я стоял, вжавшись в стопку простыней, с Ордынской под боком и астральным бурундуком на плече. Из шкафа, до которого от Реджинальда было четыре шага.

Ордынская задержала дыхание.

Я почувствовал это. Как её грудная клетка замерла на полувдохе и застыла, словно кто-то нажал на паузу. Её сердце, бившееся часто и мелко, вдруг перешло на синусовую брадикардию. Защитная реакция организма на запредельный стресс, вагусный рефлекс, замедление через блуждающий нерв.

Я знал этот механизм и сотни раз видел его у пациентов перед обмороком, и мне очень не хотелось, чтобы Ордынская потеряла сознание прямо сейчас.

Не отключайся, Лена. Только не сейчас.

Реджинальд не стал ждать, пока Артур выполнит приказ. Он сам сделал шаг к шкафу-купе. Потом второй. Третий.

Я собрал Искру в правом кулаке. Не много — ровно столько, сколько нужно для оглушающего импульса. Если старик откроет дверь, бить придётся мгновенно.

Реджинальд первый. Потом двое из свиты, потом стирание кратковременной памяти, эвакуация через служебный коридор, звонок Серебряному с признанием провала.

Шансов на чистый уход — процентов двадцать, если повезёт. Если не повезёт — международный скандал, высылка, конец дипломатических отношений и персональный привет от Канцелярии Его Величества.

— Двуногий, — прошептал Фырк, и голос его был абсолютно серьёзным, без тени обычного сарказма, — если ты сейчас вырубишь главного врача Королевского Госпиталя Святого Варфоломея, нас будут искать по всей Британии. Ты это понимаешь?

Я понимал. Но альтернатива быть обнаруженным в шкафу с перемазанной кровью ординаторкой была ещё хуже.

Реджинальд протянул руку к ручке дверцы.

Длинные, сухие пальцы с безупречным маникюром. Я видел их сквозь щель с расстояния в тридцать сантиметров. Каждая морщинка на костяшках, каждая вена под пергаментной кожей. Пальцы хирурга. Старого, опытного хирурга, который оперировал, вероятно, ещё тогда, когда мой дед ходил в школу.

Его указательный палец коснулся хромированной ручки.

И в этот момент из коридора, из-за распахнутых пневматических дверей палаты, раздался звук, от которого вздрогнули все — включая невозмутимого сэра Реджинальда.

Хлопок. Резкий, оглушительный, как выстрел из крупнокалиберного пистолета в замкнутом пространстве. За ним последовал звон бьющегося стекла, протяжный, рассыпчатый, и тут же возник пронзительный, срывающийся женский крик:

— А-а-а-а!

Рука Реджинальда замерла в сантиметре от ручки шкафа.

Он замер. На секунду его лицо утратило привычную непроницаемость и я увидел то, что прячется под этой маской ледяного самообладания.

Тревогу. Не за себя — за пациентов. Все-таки он был прирожденным врачом.

Профессиональный рефлекс победил любопытство. Победил подозрительность. Победил даже педантичность, которая секунду назад требовала чистого белья из шкафа.

— Оставайтесь с пациентом, — бросил Реджинальд Артуру, уже разворачиваясь к двери. Голос его звучал отрывисто, жёстко, как приказ на мостике военного корабля. — Жду подробный рапорт на стол к полудню. С хронометражем, протоколом введённых препаратов и полной распечаткой показателей мониторинга за последние два часа.

Он вышел из палаты быстрым, размашистым шагом, и двое из свиты бесшумно двинулись следом, как тени, отброшенные его фигурой.

Пневматические двери закрылись за ними с тихим шипением.

Тишина.

Двери палаты закрылись, и тишина навалилась на нас, как тяжёлое одеяло.

Артур среагировал первым. Он бросился к пневматическим створкам и ткнул пальцем в панель блокировки. Красный индикатор мигнул и сменился на жёлтый, а затем погас.