Постамент.

Невысокий, мне по пояс, из тёмного металла, покрытого рунами так густо, что свободного места на нём почти не осталось. Символы наползали друг на друга, переплетались, ветвились, как капиллярная сеть на гистологическом срезе.

В центре постамента, в углублении, выложенном чем-то вроде бархата, лежал кристалл, размером с грецкий орех.

Прозрачный, с лёгким голубоватым отливом. Внутри, если присмотреться, угадывалось движение, медленное вращение чего-то, что не имело формы и цвета, но всё равно было видно, как бывает видна разница температур над горячим асфальтом в жаркий день.

Я почувствовал его Искрой раньше, чем глазами. Артефакт пульсировал.

Ровно, мерно, с частотой примерно раз в секунду, как метроном. Каждый импульс отзывался в моём солнечном сплетении мягким толчком, и я подумал, что именно так, наверное, чувствуется присутствие работающего МРТ, если у тебя в кармане забытая монета.

— Артефакт-трансформатор, — произнёс Серебряный, входя в комнату и останавливаясь у постамента. Провёл пальцем по ободу углубления, не касаясь кристалла. — Эпоха ранней Империи. Мастер неизвестен. Последний раз использовался триста двадцать лет назад, при дворе Анны Петровны, для ритуала привязки фамильяра к наследнику престола.

— Триста двадцать лет? — переспросил я. — И он работает?

— Артефакты такого класса не ломаются, Илья Григорьевич. Они засыпают. Нужно лишь правильно разбудить.

Серебряный обернулся к нам. Руки за спиной, подбородок чуть приподнят. Лекционная поза. Я видел такую у профессоров на клинических разборах в прошлой жизни, когда они собирались сообщить что-то, от чего у интернов отвисали челюсти.

— Мои рунологи, — начал он, — поработали в архивах Гильдии. Старых архивах, Илья Григорьевич, тех, что хранятся в закрытом фонде и требуют допуска, которого у рунологов обычно нет. Но у моих людей, — лёгкая пауза, — есть определённые привилегии.

Он положил ладонь на постамент, и руны под его пальцами мигнули, как приборная панель, на которую подали питание.

— Суть вот в чём. Ваша связь с фамильяром была основана на Искре. Фырк существовал в астральном теле, питаясь в том числе и вашей энергией. Это стандартная схема: носитель генерирует, фамильяр потребляет, оба в плюсе. Но ваш фамильяр совершил нечто, чего в стандартной схеме не предусмотрено. Он выплеснул всю свою Искру одномоментно, разрушив ментальный конструкт Архивариуса. Астральное тело лишилось энергетического каркаса и коллапсировало в материю. Дух стал плотью. Процесс, которого в теории быть не может, но он здесь, сидит на вашем плече и ест мой сыр.

— Твой сыр дрянь, кстати, — вставил Фырк. — Передержали пармезан. Суховат.

Серебряный не удостоил его ответом.

— Ритуал, который нашли мои рунологи, описывает обратный процесс. Не полный — полной реверсии материализации не существует, и не будем себя обманывать. Но частичный. Идея в следующем: вы, Илья Григорьевич, через этот артефакт передаёте Фырку часть своей Искры. Кристалл работает как трансформатор, преобразуя вашу энергию в формат, совместимый с его бывшим астральным каркасом. Если всё пройдёт штатно, Искра должна «перезапустить» его астральное тело. Восстановить связь. Вернуть ему суть.

Я слушал и одновременно прокручивал услышанное через внутренний фильтр. Лекарский, не магический. Серебряный описывал процедуру, и в его описании я слышал знакомую логику: донор, реципиент, проводник. По сути — переливание. Только не крови, а энергии. Артефакт играл роль инфузионной системы, кристалл — капельницы, руны — клапанов и фильтров.

Красиво. Элегантно. И рискованно.

— Какой объём? — спросил я.

Серебряный посмотрел на меня с тем одобрением, с каким хирурги смотрят на студентов, задавших правильный первый вопрос.

— Около пятнадцати процентов вашего текущего резерва.

Пятнадцать процентов. Ощутимо. После того, что я потратил на трассе, мой резерв и так не на пике. Но пятнадцать — не критично. Усталость, лёгкое головокружение, может быть, тремор в пальцах на пару часов. Как после двойной смены в реанимации. Неприятно, но не опасно. Оно потом все равно восстановится.

— Согласен, — сказал я.

Фырк дёрнулся на моём плече. Его когти впились в ткань рубашки, и я почувствовал, как маленькое тело напряглось, каждая мышца сжалась в тугой комок.

— Подожди, двуногий, — голос Фырка изменился. Ушла привычная бравада и гастрономические претензии. Остался голос, который я слышал в подвале, когда он рассказывал, как выплеснул Искру. Тихий, серьёзный, без шелухи. — Ты вообще слышал, что он сказал? Часть Искры. Твоей Искры. Ты и так выгораешь часто в ноль. А на трассе вообще Сонар через Ордынскую гнал. Я видел тебя после — серый, как простыня, руки ходуном. И ты хочешь ещё отдать?

Он перебрался с плеча мне на руку, заглянул в лицо снизу вверх. Здоровый глаз блестел.

— Я не хочу, чтобы ты сдох из-за меня, двуногий. Один раз я уже чуть не угробил нас обоих. Хватит.

Я снял его с руки.

Осторожно, двумя пальцами за бока, чувствуя под подушечками рёбра и бешеное сердцебиение. Поставил на постамент, рядом с кристаллом. Фырк стоял на холодном металле, переступая кедами, и смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько всего, что перечислять не имело смысла.

— Пушистый, — сказал я, присев на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Я восстановлюсь. Пятнадцать процентов — это не смертельно. Это как два литра крови при массе тела в восемьдесят кило: паршиво, но печень справится. А тебе нужна твоя суть. Ты не просто бурундук в обуви, ты — трёхсотлетний дух-хранитель, и где-то внутри этой мохнатой тушки осталось всё, чем ты был. Искра это достанет.

— А если не достанет?

— Тогда я буду кормить тебя сыром до конца своих дней. Но попробовать стоит.

Фырк молчал. Смотрел на кристалл, потом на меня, потом на кристалл. Его хвост подрагивал — нервная дрожь, непроизвольная, как тремор пальцев у хирурга перед первой самостоятельной операцией.

— Я не уверен, двуногий, — произнёс он наконец, и это было, может быть, самое честное, что он сказал за последние дни. Без позёрства и сарказма,. Просто маленькое существо, стоящее перед выбором, который оно не готово сделать.

— Я уверен за двоих, — ответил я. — Клади лапу на кристалл.

Серебряный наблюдал за нами, скрестив руки на груди. Молча. И я ему был благодарен за это молчание — он понимал, что есть моменты, в которые лучше не вмешиваться, даже если ты магистр Инквизиции и привык решать за других.

Фырк вздохнул. Глубоко, с присвистом, как вздыхают перед прыжком в холодную воду.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, двуногий. Только если я после этого перестану летать — ты мне обещаешь, что не заставишь меня ходить в лоток.

— Обещаю.

— И орехи. Каждый день.

— Орехи каждый день.

— Кешью, а не арахис. Арахис — для плебеев.

— Кешью.

— И кедровые!

— Успокойся! Хватит тянуть время.

Фырк выдохнул, собрался с духом и поставил переднюю лапу на кристалл. Крошечная розовая подушечка легла на прозрачную поверхность, и кристалл отозвался: лёгкая вибрация прошла по постаменту, руны мигнули, как панель, принявшая команду.

Я положил ладонь с другой стороны. Кристалл был тёплым. Даже живым. Под моей ладонью пульсировало что-то, имевшее собственный ритм, отличный от моего сердца и от сердца Фырка. Третий пульс. Артефакт проснулся.

— Готовы? — спросил Серебряный.

Я кивнул. Фырк прижал уши и зажмурил здоровый глаз.

— Раз, — Серебряный коснулся постамента обеими руками, и руны вспыхнули разом, все, по всей поверхности. Комната залилась голубым светом, холодным и чистым, как свет операционной лампы.

— Два.

Кристалл загудел.

Вибрация из мягкой стала пронзительной, высокочастотной, как звук ультразвукового скальпеля. Я почувствовал, как моя Искра отзывается на этот зов.

Не разумом или волей, а телом. Каждая клетка во мне начала резонировать с кристаллом, и это было странное, совершенно незнакомое чувство, как будто кто-то подключил к моему позвоночнику провод и начал пропускать ток.