Сердце дрогнуло. Частота сокращений, до этого стабильная на шестидесяти четырёх ударах, начала падать. Шестьдесят. Пятьдесят пять. Сорок восемь. Удары стали реже, слабее, ленивее. Мышца, привыкшая сокращаться непрерывно, со дня рождения, без остановки, двадцать лет, миллиард ударов — замедлялась, как заводная игрушка, у которой кончается завод.

Тридцать шесть. Двадцать восемь. Двадцать.

Каждый удар был видимым, ощутимым, осязаемым. Сердце сжималось всё медленнее, и паузы между сокращениями становились всё длиннее, и в этих паузах стояла тишина, от которой у стоящих вокруг стола людей перехватывало дыхание.

Пятнадцать. Десять.

Последние сокращения. Вялые, еле заметные подрагивания мышцы, как последние удары пойманной рыбы на берегу. Сердце боролось с химией, с холодом, с калием, которые заливали его клетки и гасили электрическую активность. Боролось и проигрывало. Потому что это была не битва. Это был управляемый, рассчитанный, запланированный уход в тишину.

Последний удар.

Слабый, почти незаметный. Лёгкое вздрагивание мышцы, как последний вздох засыпающего ребёнка.

И — тишина.

Сердце Миланы Раскатовой остановилось.

Неподвижное, бледное, холодное. Оно лежало в перикардиальной колыбели, как спящее существо, и не двигалось. Ни одного сокращения. Ни одного подрагивания. Ни одного признака жизни.

На мониторе Артёма ЭКГ превратилась в ровную линию. Мы остановили сердце. Сознательно.

Фырк посмотрел на дверь. Щель между створкой и полом — сантиметра три, может, три с половиной. Пролезет. Опять сдерёт бок, опять будет больно до белых искр в глазах, но пролезет. Он уже лез. Шкура заживёт. Может быть.

Потом — коридор, лестница, окно. Или входная дверь. Или ещё какая-нибудь дырка. Он маленький, он пронырливый, он так долго выкручивался из ситуаций похуже. Ну, не сильно похуже. Ладно, примерно такой же хуже. Но выкручивался же.

Добраться до Мурома. Предупредить двуногого. Спасти менталистов от засады. Спасти… кого там ещё нужно спасать. Список длинный, ноги короткие, времени нет. Побежали.

— Беги, — голос Ворона из клетки. Тихий, скрипучий, похожий на звук, с которым ломается сухая ветка. — Пока можешь, пушистый.

Ворон кивнул на содранный бок Фырка. На бурую коросту засохшей крови. Память о вентиляционной решётке.

— Брось меня, — продолжил Ворон, и голос его был ровный, без патетики, без надрыва. Просто информация. — Мне всё равно конец. Одна процедура, две. Месяц, может меньше. А ты ещё можешь предупредить своего двуногого. Беги. Это не трусость. Это арифметика.

Арифметика. Ворон прав. Один живой дух на свободе стоит больше, чем два мёртвых духа в подвале. Элементарная задачка для первоклассника. Решение очевидное. Бежать.

Фырк побрёл к двери. Тяжело, волоча больную лапу. Дошёл до порога. Посмотрел на щель. Тёмная, узкая. По ту сторону — коридор, лестница, небо. Свобода.

Лёг на живот. Прижал уши. Вытянул морду, примериваясь.

И остановился.

Потому что арифметика — арифметикой, а вот какая штука. Если он сейчас пролезет в эту щель и свалит то Ворон умрёт. Через месяц, через неделю. Сегодня. Неважно. Демидов вернётся. Одна инъекция — и четвёртая пустая клетка в ряду.

Фырк закрыл глаза. Полежал так секунду. Вспомнил двуногого.

Илья Григорьевич Разумовский, собственной персоной. Который раз за разом, с упрямством, достойным горного барана, лез спасать тех, кого по всем расчётам спасать не стоило. Который рисковал лицензией, свободой, здоровьем — ради незнакомых людей, ради чужих пациентов, ради мальчика с гематомой, ради скрипачки с опухолью, ради какого-то мужика с тромбом. Не потому что логично. А потому что иначе не мог.

И ведь каждый раз Фырк ворчал. Каждый раз говорил: «Двуногий, ты идиот. Тебя убьют. Бросай это дело. Не лезь». И каждый раз Илья не слушал. И каждый раз оказывался прав.

Потому что арифметика — это арифметика. А совесть — это совесть. И они не всегда совпадают.

Фырк открыл глаза. Отполз от двери. Развернулся.

— Дурак, — сказал Ворон.

Его голос дрогнул. Чуть-чуть. Почти незаметно.

— Слышал и похуже, — ответил Фырк. — Мой двуногий каждый день мне это говорит. Я привык.

Он уже не шёл — бежал. Обратно в лабораторию, к столам. Глаза метались по поверхностям, как сканер: кристаллы, колбы, книги, подставки, записная книжка, карандаш, чашка с кофейным ободком, и…

Связка ключей.

Маленькая, на металлическом кольце. Три штуки. Два длинных, сейфовых. И один — короткий, латунный, с рунной гравировкой на бородке. Тот самый. Точно такой, каким Демидов открывал золочёную клетку наверху.

Фырк схватил связку зубами и тут же понял, что переоценил свои грузоподъёмные способности. Три металлических ключа для бурундука — это примерно как для человека поднять зубами чемодан. Челюсть заныла мгновенно, шея провисла, и связка лязгнула о стол.

Ладно. Не чемодан. Гиря. Маленькая, но гиря.

Он стащил связку со стола, спрыгнул на пол — ключи грохнули о камень, и Фырк замер, прислушиваясь. Никто не слышал. Хорошо. Или плохо слышал. Или ему плевать. Неважно. Дальше.

Три метра до клетки Ворона. Фырк тащил связку по полу, упираясь всеми четырьмя лапами, и скрежет металла по камню казался ему оглушительным — хотя на деле, наверное, был тише мышиного писка. Просто когда ты бурундук в подвале злодея, каждый звук кажется ударом в барабан.

Два метра. Лапы разъезжались на гладком камне. Правая передняя ныла, подворачивалась, отказывала. Челюсть горела.

Метр. Клетка. Металлические прутья, тусклый блеск. Ворон сверху, на жёрдочке, вцепился когтями в перекладину и смотрел. В чёрных глазах — не покой обречённого. Огонь. Слабый, колеблющийся, готовый погаснуть от одного дуновения, но огонь.

Замок висел сбоку, на уровне середины клетки. Навесной, латунная скважина. Чтобы вставить ключ, нужно подняться.

Фырк выплюнул связку, отделил зубами маленький латунный ключ. Зажал в зубах. Упёрся задними лапами в пол. Передними — в прутья.

Полез.

Металл — гладкий, скользкий, холодный. Когти скребли по металлу и соскальзывали. Правая лапа — вспышка боли, чуть не разжал зубы. Стиснул крепче. До хруста в челюсти. Выше. Ещё выше. Есть.

Повис на прутьях возле замка. Ключ торчал изо рта. Скважина — вот она, в пяти сантиметрах от морды. Вставить, повернуть, открыть. Три простых действия, которые любой пятилетний ребёнок выполнит за две секунды. Бурундуку на это понадобится… ну, больше двух секунд.

Фырк поднёс ключ к скважине. Ткнул. Мимо. Бородка царапнула по металлу. Тело раскачивалось на прутьях, лапы дрожали, и ключ в зубах ходил ходуном.

Спокойно, пушистый. Спокойно. Ты триста лет прожил. Ты видел Семилетнюю войну, чуму, две революции и ординатуру Ильи Разумовского. Вставить ключ в замок — задачка для начинающих.

Ещё раз. Поднёс. Ткнул. Бородка вошла в паз. Скользнула. Глубже. До упора.

Есть!

Теперь — повернуть.

Фырк попробовал крутить зубами. Напрягся. Челюсть заныла, головка ключа упёрлась в резцы, и… ничего. Замок стоял намертво. Бурундучьи зубы колют орехи, это да. Но поворачивать рунные замки из металла — это из другой оперы. Нужен рычаг, а рычага нет, есть только сто восемьдесят граммов отчаяния на прутьях клетки.

Фырк разжал зубы. Ключ остался торчать в замке. Латунная головка, поблёскивающая в полумраке. Так близко. Один оборот. Один жалкий оборот и Ворон свободен. Один оборот, который бурундучьи лапы не в состоянии…

Наверху хлопнула дверь.

Шаги. По лестнице. Вниз.

Лязг штурвала. Скрежет ригелей. Дверь открылась.

Свет. Тень. Демидов.

Его взгляд обежал лабораторию за полсекунды. Бурундук около клетки. Ключ в замке. Два плюс два.

На лице Демидова не появилось удивления. Только что-то вроде любопытства — холодного, профессионального, какое бывает у энтомолога, когда жук в пробирке начинает вести себя нетипично.

— Вот ты, значит, как, — произнёс он негромко. — Ключи нашёл, на клетку залез, замок ковырял. Изобретательно.