Наша работа. Наша с Тарасовым, который потратил три часа, матерясь шёпотом на немецкую инструкцию без перевода.

Кормилин подошёл к аппарату. Присел на корточки, заглянул снизу, проверяя крепление шлангов. Встал. Открыл верхнюю панель, изучил роликовый насос. Провёл пальцем по трубке контура, проверяя натяжение. Пощупал соединения. Понюхал — я не шучу, именно понюхал — оксигенатор.

Его лицо менялось по мере осмотра. Из вежливо-нейтрального оно стало сначала заинтересованным, потом озабоченным, потом на секунду почти страдальческим, как у человека, который увидел, что кто-то забил гвоздь в рояль. Но через секунду выражение разгладилось и стало деловитым.

— Машинка хорошая, — произнёс он, поглаживая корпус аппарата кончиками пальцев, как поглаживают кота. — Немецкая. Последнего поколения. Роликовый насос, мембранный оксигенатор, интегрированный теплообменник. Барон не поскупился, надо отдать ему должное. Но настроена криво. Вот здесь, — он ткнул пальцем в соединение, — утечка давления. Вот здесь, — палец переместился, — контур пережат на повороте, будет турбулентность и гемолиз. А вот здесь…

Он отсоединил трубку одним движением, и из неё выскочил пузырёк воздуха. Маленький, прозрачный, размером с горошину. Кормилин посмотрел на него так, как я смотрю на пропущенный диагноз: с тихим, профессиональным ужасом.

— Вот здесь, — закончил он негромко, — пузырёк. Один. Маленький. Безобидный. Двадцать микролитров воздуха. Если бы он дошёл до пациентки, вы бы даже не поняли, почему после операции она не проснулась. Или проснулась бы, но без речи. Или без памяти. Коварная штука, воздух. Мы им дышим и забываем, что в крови он убийца.

Он сказал это без укора. Просто объяснил. Но мне хватило. Я почувствовал, как по спине прошёл холод.

— Не переживайте, — добавил Кормилин, уже роясь в своём алюминиевом кейсе, из которого извлекал свёртки, упаковки, трубки. — Для того меня и привезли. Дайте мне двадцать минут и чашку чая, и эта машина будет петь. А теперь расскажите мне о пациентке. Возраст, вес, рост, группа крови, гематокрит, функция почек. Мне нужно рассчитать объём заполнения контура.

Я продиктовал данные. Кормилин слушал, кивал, и его пальцы, короткие, толстые, с аккуратно подстриженными ногтями, разбирали контур аппарата с такой скоростью и точностью, что я залюбовался.

Он работал как часовщик: каждое движение выверенное, каждое соединение проверенное на ощупь, каждая трубка уложенная именно так, а не иначе. Старые магистрали полетели в мусорный пакет. Их место заняли его собственные, из кейса: девственно чистые, в стерильной упаковке, с маркировкой московского института.

— Оксигенатор меняю, — объявил он, отсоединяя наш и доставая свой, в вакуумной упаковке. — Ваш хороший, но мой лучше. Мембрана тоньше на двадцать процентов, площадь газообмена больше. Привычка. Ставлю только свои. Если аппарат подведёт, я хочу знать, что подвёл мой аппарат, а не чужой.

Через десять минут контур был собран заново. Через пятнадцать — заполнен раствором. Через двадцать Кормилин запустил тестовый цикл, и аппарат загудел, ожив, и прозрачная жидкость побежала по трубкам, и Кормилин стоял перед ним, положив обе руки на корпус, и смотрел, как бежит жидкость, и слушал, как гудит мотор, и лицо его было таким, каким бывает лицо дирижёра, который слышит, что оркестр настроен.

Он обернулся ко мне. Снял очки, повесил на цепочку. Мягкая улыбка вернулась.

— Готово. Контур герметичен, воздуха нет. Поток, температура, оксигенация — всё в номинале. Ваша певица может быть спокойна, хотя она, конечно, об этом не узнает.

— Спасибо, — сказал я, и это было искреннее «спасибо», без протокольной вежливости. Потому что я видел, как этот человек работает, и в этом «как» было всё, что мне нужно было знать.

Кормилин пил чай — Семён принёс ему кружку, и Виктор Павлович обхватил её обеими ладонями, как грелку, и пил мелкими глотками, и между глотками продолжал говорить.

— Я слышал о вас, Илья Григорьевич, — сказал он, глядя на меня поверх кружки. — В Институте вас обсуждают. Молодой лекарь из Мурома, который видит то, чего не видят другие. Который поставил диагноз многим людям. Который лечит методами, от которых академики хватаются за сердце, причём за своё, а не за пациентское. Я, знаете ли, скептик по натуре. Не верю в чудеса. Верю в физику, химию и хорошо настроенный аппарат. Но мне стало любопытно.

Он отхлебнул чай.

— А потом мне позвонил ваш барон, — продолжил Кормилин, — и описал случай. Миксома, которую не видели семь лекарей. И вы будете оперировать.

Он посмотрел на меня. Внимательно, оценивающе, с тем профессиональным прищуром, который бывает у людей, привыкших оценивать не слова, а руки.

— Я согласился не из-за денег, — сказал он. — Хотя барон предложил сумму, от которой неприлично отказываться. Я согласился, потому что мне стало интересно. Мне хочется посмотреть на вас в деле.

Пауза. Кормилин допил чай. Поставил кружку на стол, аккуратно, точно в центр блюдца. Я слушал и анализируя варианты — к чему он клонит.

— Моя задача — держать её живой, пока вы её убиваете, — произнёс он, и в его тоне не было ни тени юмора, хотя формулировка звучала парадоксально.

Это была правда.

Кардиоплегия — это остановка сердца. Управляемая смерть. Пациент на столе технически мёртв: сердце не бьётся, лёгкие не дышат, кровь гонит машина. И единственное, что стоит между «технически мёртв» и «по-настоящему мёртв», — аппарат искусственного кровообращения и человек, который им управляет.

— Ваша задача — воскресить её до того, как у меня кончится ресурс, — продолжил Кормилин. — Оксигенатор работает четыре часа в оптимальном режиме, после шести начинается деградация мембраны. Если вы уложитесь в три, я буду счастлив. Если в четыре — удовлетворён. Если вам понадобится пять, я справлюсь. Шесть — и мы начинаем играть в русскую рулетку.

— Уложимся в три, — сказал я.

Кормилин поднял бровь.

— Уверенность — прекрасное качество для хирурга, — заметил он. — При условии, что за ней стоят руки, а не только язык. Впрочем, это мы скоро выясним. Когда начинаем?

Я посмотрел на часы. Полночь. Предоперационная подготовка завершена. Раскатова обследована, стабильна, кровь заготовлена. Команда на месте. Аппарат готов. Кормилин готов. Тарасов, которого я видел двадцать минут назад в раздевалке оперблока, уже переодевался в хирургический костюм.

— Через час, — ответил я. — Подготовка операционной, укладка, введение в наркоз. В час ночи — разрез.

Кормилин кивнул и полез в карман за леденцом. Вишнёвый. Развернул фантик, положил на язык, хрустнул.

— Прекрасно, — сказал он. — Я буду у машины. Мне нужно ещё раз проверить уровень калия в кардиоплегическом растворе и откалибровать датчик температуры. Если пришлёте кого-нибудь с ещё одной чашкой чая, буду признателен.

Час ночи.

Операционная. Свет бестеневых ламп, белый, ровный, беспощадный, заливающий каждый квадратный сантиметр стерильного пространства. Воздух прохладный.

Милана Раскатова лежала на операционном столе. Голая, если не считать стерильных простыней, которыми было укрыто всё, кроме грудной клетки.

Руки разведены в стороны и зафиксированы на подлокотниках. Голова запрокинута, в трахее — эндотрахеальная трубка, подсоединённая к аппарату ИВЛ.

Глаза заклеены пластырем.

Артём Воронов, наш анестезиолог, сидел за своей станцией в головном конце стола. Он ввёл Милану в наркоз двадцать минут назад. На его мониторах бежали кривые: всё в зелёной зоне. Пациентка спала глубоко, надёжно, и в её крови циркулировало достаточно препаратов, чтобы не чувствовать ничего следующие несколько часов.

Кормилин стоял за аппаратом в правом углу операционной.

Он успел переодеться в хирургический костюм и шапочку, и очки на цепочке сменились хирургической лупой, сдвинутой на лоб. Перед ним, на уровне груди, возвышался АИК. Кормилин стоял перед ним со скрещёнными на груди руками и смотрел на приборы с выражением капитана подводной лодки, ожидающего команды на погружение.