Плеть описала широкую дугу.

Удар пришёлся по шторе, наискось, сверху вниз. Бархат не выдержал ни на секунду. Тяжёлая ткань разошлась по линии удара, будто её полоснули раскалённым клинком, и нижняя половина вместе с Фырком рухнула вниз.

Падение. Темнота. Складки бархата накрыли его со всех сторон, обхватили, спеленали. Запах нафталина, пыли, горелого ворса. Фырк рвал ткань когтями, лапы скребли по складкам. Выход. Где выход. Ткань липла к морде, забивалась в ноздри. Направо, налево, он потерял ориентацию, потерял верх и низ, и сердце выстукивало такую дробь, что, казалось, рёбра сейчас треснут изнутри.

По спине прокатился жар. Волна горячего воздуха, от которой шерсть на хвосте затрещала, и в ноздри ударила вонь палёной шерсти. Плеть ударила по ткани, в которой он запутался. На пару сантиметров промахнулась.

Пара сантиметров. Между жизнью и горелым пятном на полу.

Фырк рванулся из бархата, как пробка из бутылки. Выкатился на открытое пространство, увидел стену, на стене портрет в золочёной раме, и прыгнул, не раздумывая. Когти вцепились в позолоту.

Портрет качнулся, но выдержал.

Фырк повис, тяжело дыша, и на мгновение оказался лицом к лицу с нарисованным Демидовым. Парадный мундир, ордена, благородный взгляд, устремлённый вдаль. Художник изобразил хозяина кабинета так, каким тот хотел бы быть.

Мудрым. Справедливым. Достойным уважения.

Ложь. Каждый мазок, каждый блик на медалях, каждая складка мундира — ложь, выполненная маслом на холсте.

Демидов поднял плеть.

На этот раз Фырк увидел замах целиком. Рука пошла назад, плечо развернулось, корпус довернулся для инерции, и плеть вытянулась горизонтально, как хвост скорпиона перед ударом. Фиолетовый свет чиркнул по потолку, оставив на лепнине тёмную полосу.

Фырк оттолкнулся в последний момент. Портрет принял удар за него. Раму разнесло пополам с хрустом, от которого заложило уши. Холст лопнул, и нарисованная голова Демидова отлетела к стене вместе с куском рамы. Оторвалась по самые ордена. В другой жизни, в духовном теле, с безопасного расстояния Фырк бы хохотал до колик. Сейчас ему было не до смеха.

Спинка кресла. Высокая, кожаная, стоящая у стены. Фырк приземлился на неё, когти прорвали обивку, и замер, прижавшись к коже всем телом. Лапы тряслись. Бок ходил ходуном от дыхания.

По морде текло что-то, он не сразу понял что, потом сообразил: пот. Бурундуки потеют через подушечки лап, но у него, видимо, от ужаса потело вообще всё.

Кресло стояло в углу. Слева стена. Справа стена. За спиной стена. А впереди, в трёх метрах, Демидов. Между ними ни одного предмета, за который можно спрятаться, на который можно прыгнуть, под который можно юркнуть. Чистое открытое пространство. Расстрельная дистанция.

Фырк посмотрел на Демидова. Демидов посмотрел на Фырка.

Кабинет вокруг них выглядел так, будто здесь полчаса буянил медведь-шатун. Шкаф расколот. Штора на полу. Портрет в клочьях. Обивка кресла вспорота. На ковре щепки, лоскуты бархата, осколки позолоты и тёмные подпалины от искр. Мебели на полмиллиона рублей, если считать по антикварным ценам. Демидов не выглядел человеком, которого это волнует.

Он стоял спокойно, чуть расставив ноги, плеть покачивалась в опущенной руке. На лице ни злости, ни раздражения, ни даже азарта. Просто сосредоточенность. Рабочая сосредоточенность профессионала, который выполняет задачу и знает, что задача почти выполнена. Загнанный зверь в углу. Осталось последнее движение.

— Шустрый, — произнёс Демидов, и голос его прозвучал задумчиво, почти с уважением. — Я, признаться, не ожидал. Для зверька ты очень… проворно двигаешься. Но бежать больше некуда. Сам видишь.

Фырк видел. Видел прекрасно. Его маленькие чёрные глаза, в которых помещались три столетия жизни, смотрели на Демидова, и в этих глазах стояла такая злоба, такое концентрированное бешенство, что любой другой человек отшатнулся бы. Демидов не отшатнулся. Он просто не смотрел Фырку в глаза. Для него бурундук оставался бурундуком, пусть и необычно шустрым.

Плеть медленно поползла вверх. Фиолетовый свет лизнул потолок, отразился от люстры и рассыпался бликами по стенам. Красиво. Смертельно красиво, как бывают красивы вещи, предназначенные для убийства.

Фырк вжался в кожу кресла. Лапы упёрлись в обивку, мышцы напряглись для последнего прыжка. Куда? Некуда. Но тело готовилось само, помимо воли, помимо рассудка. Три сотни лет жизни отказывались заканчиваться в углу чужого кабинета, на спинке чужого кресла, под ударом магической плети. Если он и умрёт сегодня, то в прыжке. В движении. Не сидя.

Демидов поднял руку на уровень плеча. Плеть выпрямилась, натянулась, кончик замер в воздухе, нацеленный на кресло. На бурундука на спинке кресла. На Фырка.

Расстояние — три метра. Времени — секунда. Может, меньше.

И тут за спиной Демидова скрипнула дверная петля.

Тихо. Так тихо, что обычный человек не услышал бы за шумом крови в собственных ушах. Но у бурундуков слух в четыре раза острее человеческого, и Фырк услышал этот скрип раньше, чем дверь открылась на ладонь.

— Пап?

Кирилл стоял на пороге. На указательном пальце правой руки пластырь с динозавром, наклеенный наискось, самостоятельно, без помощи взрослых, потому что просить помощь означало бы объяснять, откуда укус.

— Я слышал шум… — мальчик заморгал, оглядывая кабинет, и рот его начал открываться медленно, очень медленно, по мере того как глаза за круглыми стёклами охватывали масштаб разрушений. Расколотый шкаф. Шторы на полу. Разбитый портрет. Щепки, обрывки ткани, подпалины на ковре. — Пап… что тут… — голос его дрогнул и стал совсем тоненьким, как нитка, которую натянули до предела. — Ты нашёл Пушистика? Ты его не обидел?

Фырк увидел, как дрогнула рука Демидова. Мгновенная, микроскопическая пауза, длившаяся меньше секунды, но для бурундука с его ускоренным восприятием эта пауза растянулась в целую вечность. Он видел каждую фазу этого мгновения по отдельности, как кадры замедленной съёмки.

Первый кадр: глаза Демидова метнулись от кресла к двери. От дичи к ребёнку. Зрачки сузились, потом расширились.

Второй кадр: пальцы, сжимавшие рукоять, ослабили хватку. Не разжались полностью, но ослабили, на одну долю секунды. Инстинкт отца оказался быстрее инстинкта охотника.

Третий кадр: рука с плетью скользнула за спину. Плавно, привычно, одним заученным движением. Фиолетовый свет погас, будто задули свечу. Рукоять исчезла за полой домашнего пиджака. Спрятана. Ребёнок не должен видеть. Ребёнок не должен знать.

Четвёртый кадр: взгляд Демидова задержался на сыне. Всего на секунду. Одну-единственную секунду, в которой мелькнуло что-то, чего Фырк не ожидал увидеть на этом лице. Растерянность? Вина? Или просто обычный человеческий страх за ребёнка, который зашёл не в ту комнату, не в то время?

Одна секунда. Открытая дверь за спиной мальчика. Три метра от кресла до порога. Демидов отвлечён.

Фырк прыгнул.

С кресла на стену, со стены на пол, от плинтуса вдоль стены, под столом. Четыре точки опоры за полторы секунды, лапы стучали по паркету дробной очередью, когти цокали, и весь расчёт, вся тактика, вся трёхсотлетняя мудрость свелась к одному: бежать.

Бежать быстрее, чем Демидов успеет среагировать, быстрее, чем его рука вытащит рукоять из-за спины, быстрее, чем фиолетовый свет снова вспыхнет и превратит воздух в смерть.

Мимо ножки стула. Мимо опрокинутой корзины для бумаг. Мимо чёрного ботинка Демидова, который дёрнулся в сторону, пытаясь перекрыть путь, но на секунду опоздал, потому что нога человека разворачивается медленнее, чем бурундук проскакивает мимо.

Мимо тёплых тапочек Кирилла с кроликами. Мальчик ойкнул, отпрыгнул, прижался к дверному косяку.

В открытую дверь. В коридор. В темноту.

— Стой!

Голос Демидова за спиной ударил, как хлопок. Впервые за весь вечер в нём прорезалась злость.

Коридор, освещённый одним-единственным бра у лестницы. Ковёр на полу, и лапки по нему скользили, как по мокрому льду, и Фырк бежал, перебирая лапами с бешеной частотой, но продвигался мучительно медленно.