— Вам здесь не помогут, — сказал он. — Пойдёмте со мной. Я знаю того, кто разберётся.

Девушка посмотрела на него с недоверием и надеждой одновременно.

— Кто вы?

— Семён Величко. Лекарь Диагностического центра. — Он произнёс это с гордостью, которую сам от себя не ожидал. — А вас как зовут?

— Инга. Инга Загорская.

— Очень приятно, Инга. Идёмте. Обещаю, вас хотя бы выслушают.

Кабинет главврача пах кофе и сигаретами. Как обычно.

Анна Витальевна Кобрук сидела за своим массивным столом, заваленным бумагами и папками. Напротив неё, в гостевом кресле, расположился барон фон Штальберг со своей обычной самодовольной улыбкой.

Когда я вошёл, они оба замолчали. Слишком резко, слишком синхронно. Кобрук машинально отодвинула какие-то документы в сторону, прикрыв их локтем.

— Двуногий, — голос Фырка зазвучал в моей голове, — они что-то мутят. Ауры дёрганые, как у нашкодивших детей.

Я принял информацию к сведению, но виду не подал. Сейчас меня интересовало другое.

— Анна Витальевна. Барон. Не помешал?

— Нет, что вы, — Кобрук изобразила радушную улыбку. — Мы как раз закончили. Чем могу помочь, Илья Григорьевич?

— Артём Воронов. Мне нужен его перевод в Диагностический центр.

Улыбка Кобрук застыла, как маска.

— Воронов? Наш анестезиолог?

— Он самый.

— Это исключено.

Она произнесла это таким тоном, каким обычно ставят точку в разговоре. Финал, занавес, обсуждению не подлежит.

Я не двинулся с места.

— Почему?

— Потому что у меня кадровый голод! — Кобрук хлопнула ладонью по столу. — Воронов — один из лучших, на нём держится половина операционного блока! Если я его отдам, кто будет работать? Вы у меня уже всех забрали, Разумовский! Сначала сами ушли, потом Величко переманили, теперь ещё и анестезиолога хотите! Кто лечить будет?

— Нам нужен лучший анестезиолог, — вмешался Штальберг. Его голос был спокойным и деловым. — Диагностический центр должен иметь статус. А статус обеспечивают кадры. Воронов именно тот человек, который нам нужен.

Кобрук перевела взгляд на него.

— Барон, вы с ума сошли? Я понимаю, деньги решают многое, но не всё! Я не могу оставить больницу без ключевых специалистов только потому, что вам так захотелось!

— Империя большая, — Штальберг пожал плечами. — Наймёте кого-нибудь.

— Легко вам говорить!

— Мне всегда легко говорить, когда я знаю, что прав.

Они сверлили друг друга взглядами, и воздух в кабинете, казалось, потрескивал от напряжения.

Я выждал момент и вступил в игру.

— Анна Витальевна. Давайте искать компромисс.

Она повернулась ко мне с выражением человека, которому предлагают обсудить условия капитуляции.

— Какой ещё компромисс?

— Полставки здесь, полставки у нас. Воронов будет работать в обоих местах. Плюс он возьмёт на себя обучение интернов больницы. Вы получаете опытного наставника, мы получаем нужного специалиста. Все в выигрыше.

Кобрук нахмурилась. Я видел, как в её голове крутятся шестерёнки, взвешивая за и против.

— А если экстренная операция? В обоих местах одновременно?

— Составим график так, чтобы исключить накладки. У вас есть другие анестезиологи, не такие опытные, но способные. Воронов будет их курировать, подтягивать до своего уровня. Через год у вас будет не один хороший специалист, а три.

— Через год… — она побарабанила пальцами по столу. — Через год Воронов может уйти к вам полностью.

— Может. Но к тому моменту у вас будут люди, которые его заменят. Это лучше, чем потерять его сейчас без всякой компенсации.

Штальберг откинулся в кресле и с интересом наблюдал за нашим диалогом. На его губах играла довольная улыбка. Он явно наслаждался спектаклем.

Кобрук молчала. Думала. Взвешивала.

— Ладно, — сказала она наконец. — Полставки. Но если он хоть раз подведёт операционный блок из-за ваших экспериментов…

— Не подведёт.

— Я вам верю, Разумовский. Пока верю.

В этот момент дверь кабинета распахнулась.

На пороге стоял Семён Величко. Взъерошенный, возбуждённый, с горящими глазами.

— Извините Анна Витальевна! Мне Илья нужен!

— Что случилось? — уставился я на него.

— Илья! Срочно! Там такой случай… Ты должен это увидеть!

Я посмотрел на Кобрук, потом на Штальберга.

— С вашего позволения…

Кобрук махнула рукой. Но я уже развернулся и вышел следом за Семеном.

Когда я вошёл в Холл нового Диагностического центра, там уже собралась вся команда. Тарасов и Зиновьева стояли у стены, переговариваясь вполголоса. Коровин устроился в кресле, кряхтя и разминая поясницу. Ордынская забилась в угол. Похоже для нее это привычное состояние.

В центре зала, на стуле, сидела молодая женщина с футляром для скрипки на коленях. Её лицо было бледным, а пальцы нервно теребили застёжку.

— Это Инга Загорская, — Семён подошёл ко мне. — Музыкант. Скрипачка. Проблемы с руками. Неврологи говорят, что всё в норме, но…

— Но она знает, что не в норме, — закончил я. — Понятно. Расскажите мне, Инга.

Девушка подняла на меня глаза. Испуганные, измученные, полные отчаяния.

— Я… Мои пальцы. Они иногда делают то, что я не хочу. Дёргаются. Скручиваются. Во время игры это… — она сглотнула. — Через неделю у меня важный конкурс. Международный. Если я не смогу играть… А лекари говорят, что это нервы и нужно просто валерьяночки попить….

— Когда началось?

— Месяц назад. Сначала было редко, я думала, просто усталость. Потом чаще. Теперь почти каждый день.

— Какие пальцы?

— Левая рука. Безымянный и средний.

— Боль?

— Иногда. Тянущая. Перед тем как начинается спазм.

Я активировал Сонар и посмотрел на неё сквозь пелену энергетических линий.

На первый взгляд всё было нормально. Здоровое молодое тело, яркое свечение жизненной силы. Никаких тёмных пятен, никаких провалов.

Но что-то было не так. Что-то едва уловимое, на самой границе восприятия. Нервные пути в левой руке мерцали чуть ярче, чем нужно. Как будто по ним пробегали случайные разряды.

— Фырк?

— Вижу, двуногий. Нервы какие-то… перевозбуждённые. Как оголённые провода. Но почему, не пойму.

— Инга, — я повернулся к девушке. — Вы можете сыграть для меня?

Она моргнула.

— Сыграть?

— Да. Прямо сейчас. Мне нужно увидеть, как это происходит.

Девушка помедлила, потом кивнула. Открыла футляр, достала скрипку. Инструмент был старым, явно дорогим, с тёмным лаком, покрытым сеткой мелких трещинок.

Она встала, подняла скрипку к плечу, взяла смычок.

И начала играть.

Музыка заполнила холл мгновенно, как вода заполняет сосуд. Чистый, хрустальный звук, полный тоски и красоты. Я не разбирался в местной классике, но даже я понял, что это было что-то особенное. Настоящий талант, отточенный годами практики.

Штальберг и Кобрук, появившиеся в дверях, замерли на месте. Они шли за нами с Семеном следом, движимые любопытством.

Зиновьева перестала разговаривать с Тарасовым.

Даже Коровин открыл глаза и слушал, склонив голову набок.

Инга играла. Её пальцы порхали по струнам, смычок летал над грифом. Музыка лилась и лилась, становясь всё громче, всё пронзительнее…

А потом случилось это…

Я увидел всё через Сонар раньше, чем глазами. Нервы в её левой руке вспыхнули, как бенгальские огни. Яркий, болезненный всплеск энергии, который прокатился от плеча до кончиков пальцев.

Инга вскрикнула.

Смычок вылетел из её руки, описав дугу в воздухе.

И раздался звук. Сухой, тошнотворный хруст.

Её пальцы, безымянный и средний на левой руке, выгнулись назад под немыслимым углом. Вывернулись так, как человеческие пальцы выворачиваться не должны. Кости вышли из суставов с мокрым щелчком.

Инга закричала.

Скрипка упала на пол.

Все бросились к ней, но я жестом остановил их.

— Не трогать! Стоять на месте!

Я подошёл к девушке, которая рыдала, прижимая искалеченную руку к груди. Осторожно взял её ладонь, осмотрел повреждения.