Выглядел он… неважно. Мешки под глазами, серое лицо, потухший взгляд. Рутина сжирала его заживо, это было видно невооружённым глазом.

— Артём. — Я подошёл ближе. — Ты как будто не спал неделю.

— Две, — он криво усмехнулся. — Ночные дежурства, экстренные кесаревы, плановые операции. Всё как обычно. Конвейер.

— Звучит весело.

— Звучит как болото, в котором я медленно тону.

Он отлепился от подоконника и встал передо мной. В его глазах появилось что-то похожее на отчаяние.

— Илья, забери меня к себе в Центр. Я серьёзно. Я здесь закисаю. Каждый день одно и то же, одни и те же процедуры, одни и те же проблемы. А у тебя там движуха, настоящая работа, интересные случаи. Мне нужно это, понимаешь? Нужно, чтобы мозги не превратились в кашу.

Я смотрел на него, и внутри разгоралась искра надежды. Артём был не просто хорошим анестезиологом. Он был лучшим. С ним можно было идти на любую операцию, зная, что пациент не умрёт от наркоза, что бы ни случилось.

Мне такой человек был нужен как воздух.

— Ты говорил с Кобрук?

Артём скривился, будто съел лимон.

— Говорил. Она отказала. Сказала, что работать некому, а я слишком ценный кадр, чтобы мной разбрасываться.

— Понятно.

Я положил руку ему на плечо. Крепко, уверенно.

— Собирай вещи. Я решу вопрос с Анной Витальевной.

— Илья, она меня и слушать не стала…

— Тебя не стала. Меня выслушает. Ты мне нужен, Артём. И я тебя получу.

Он посмотрел на меня с сомнением, но в его глазах уже загорелся огонёк надежды.

— Ты уверен?

— Когда я был не уверен?

Артём фыркнул.

— Никогда. И все всегда выходило по-твоему.

— Вот именно. Жди новостей.

Я хлопнул его по плечу и двинулся дальше по коридору. Впереди ждал разговор с Кобрук, и я уже прокручивал в голове возможные аргументы.

Артём был прав. У меня там движуха. И эта движуха требовала лучших людей.

Ординаторская Диагностического центра блестела новизной.

Просторное помещение с большими окнами, современные столы, удобные кресла, кофемашина в углу. Всё новенькое, блестящее, ещё не обжитое. Идеальное рабочее пространство для идеальной команды.

Только вот команда была далека от идеала.

Четверо сотрудников расположились по углам комнаты, как боксёры перед боем. Чай стыл в чашках, никто не разговаривал. Воздух был густым от невысказанного напряжения.

Александра Зиновьева сидела у окна, прямая как струна, и листала какой-то медицинский журнал. Её лицо было непроницаемым, но пальцы слишком быстро переворачивали страницы. Она не читала, только делала вид.

Глеб Тарасов устроился рядом с ней, развалившись в кресле. Он держал чашку чая обеими руками и смотрел в стену с выражением человека, который терпеливо ждёт чего-то интересного.

Старик Коровин занял место у кофемашины. Он уже успел разобраться с техникой и теперь наслаждался свежесваренным напитком, шумно отхлёбывая и причмокивая.

А Елена Ордынская сидела отдельно. В самом дальнем углу, за маленьким столиком, как будто стараясь занять как можно меньше места. Она сжимала в руках пустую чашку и смотрела в пол.

Тишина давила на уши.

— Можно… — голос Ордынской был еле слышным, почти шёпотом. — Можно передать сахар? Пожалуйста.

Сахарница стояла на другом конце комнаты, возле Зиновьевой.

Зиновьева не пошевелилась. Даже не подняла глаз от журнала.

— Интересная статья, — сказала она, обращаясь к Тарасову. — Про новые методы диагностики аутоиммунных заболеваний. Хочешь почитать?

— Давай, — Тарасов протянул руку за журналом. — Люблю перед работой почитать умные книжки. Настраивает на нужный лад.

Ордынская сжалась ещё сильнее. Её щёки вспыхнули.

— Я просто… сахар…

Никакой реакции. Зиновьева и Тарасов продолжали обсуждать статью, как будто в комнате больше никого не было.

Коровин со вздохом поставил свою чашку. Кряхтя, поднялся с кресла, прошаркал через всю комнату, взял сахарницу и поставил её перед Ордынской.

— На, деточка. Сыпь, не жалей.

— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз.

Зиновьева наконец оторвалась от журнала. Её взгляд скользнул по Ордынской, потом по Коровину.

— Молодая, здоровая, — бросила она в воздух, ни к кому конкретно не обращаясь. — А стариков гоняет. Никакого уважения к возрасту.

Ордынская залилась краской до корней волос. Её плечи затряслись, но она не произнесла ни слова. Только вжала голову в плечи, как будто пытаясь стать невидимой.

Коровин покачал головой.

— Эх, молодёжь, — пробормотал он, возвращаясь к своему креслу. — Не успели познакомиться, уже грызётесь. Что ж вы за люди такие…

Тарасов усмехнулся и отхлебнул остывший чай.

Зиновьева вернулась к журналу.

А Ордынская сидела неподвижно, уставившись на сахарницу, которая ей больше была не нужна.

Коридор административного корпуса гудел обычной дневной суетой.

Семён Величко шёл пружинистым шагом, едва сдерживая улыбку. Заявление о переводе в Диагностический центр лежало в кармане, подписанное и заверенное всеми необходимыми печатями. Он сделал это. Он теперь часть команды Разумовского.

Мама бы гордилась. Хотя нет, мама бы сказала, что он мог бы выбрать что-то поспокойнее. Но мама не видела, как он вчера держал аорту голой рукой. Мама не знала, каково это, когда чужая жизнь пульсирует под твоими пальцами.

Он свернул за угол и услышал голоса.

Один принадлежал мужчине, раздражённому и снисходительному. Второй был женским, тихим и отчаянным.

— Милочка, я вам в третий раз повторяю! — мужчина в белом халате с бейджем невролога стоял перед молодой девушкой, размахивая какими-то бумагами. Его фамилии Семен не знал. — У вас анализы в норме. ЭМГ в норме. МРТ в норме. Это не неврология, это истерика перед конкурсом. Попейте валерьянки, примите тёплую ванну и не отнимайте время у больных людей!

— Но я не выдумываю! — девушка была молодой, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в тугой хвост. За спиной у неё висел футляр характерной формы. Скрипка. — Мои пальцы… они сами… я не контролирую…

— Стресс, дорогая моя. Банальный стресс. Вы музыкант, у вас конкурс на носу, нервы шалят. Это нормально. А теперь, извините, у меня приём.

Невролог развернулся и зашагал прочь, оставив девушку посреди коридора.

Она стояла неподвижно, прижимая к груди какие-то бумаги. Её плечи дрожали. Потом она подняла руки, посмотрела на них, и Семён увидел, что пальцы действительно дрожат. Мелко, почти незаметно, но дрожат.

Девушка всхлипнула.

Семён помедлил. Это было не его дело. У него была куча других забот. Нужно было идти в центр, налаживать отношения с командой, разбираться с новым местом работы.

Но что-то не давало ему пройти мимо.

Может, это был профессиональный инстинкт, который в нём проснулся вчера, когда он взял скальпель и сделал операцию, которую никогда раньше не делал. Может, простое человеческое сочувствие к чужому горю. А может, он просто вспомнил слова Ильи: «Хороший лекарь видит пациента там, где другие видят симулянта».

Он подошёл к девушке.

— Эй. Вы в порядке?

Она подняла на него заплаканные глаза. Большие, тёмные, полные отчаяния.

— Нет, — прошептала она. — Нет, я не в порядке. Никто мне не верит. Говорят, я выдумываю, что это нервы, что нужно просто успокоиться. Но я же чувствую! Чувствую, что что-то не так!

Семён посмотрел на её руки. На тонкие пальцы музыканта, которые слегка подрагивали.

— Когда это началось?

— Месяц назад. Сначала просто подёргивания. Потом хуже. Иногда пальцы… они как будто живут своей жизнью. Делают то, что я не хочу. Во время репетиций это… это ужасно.

— А лекари?

— Была у троих. Все говорят одно и тоже: анализы в норме, значит, я здорова. Но я же не здорова! Я это знаю!

Семён кивнул. Он не был неврологом. Он вообще ещё вчера был обычным подмастерьем-ординатором, который боялся собственной тени. Но кое-что он уже понял: если все анализы в норме, а пациент жалуется, значит, нужно искать глубже. Значит, смотрят не туда.