Мастер-Целитель Разумовский. Самый молодой Мастер в истории Империи. Тот самый, про которого говорят.

Это было… странно. Неуютно даже. Я не искал славы, не стремился к почестям. Просто делал свою работу.

— Привыкай, двуногий, — Фырк материализовался на моём плече, невидимый для окружающих. — Теперь ты знаменитость. Важная шишка. Большой начальник. Тебе будут кланяться, лизать пятки и нести всякую чушь про твою гениальность.

— Звучит ужасно.

— Добро пожаловать в высший свет. Тут все такие.

Первым делом я направился в реанимацию — проверить отца Вероники.

Сергей Петрович Орлов лежал в той же палате, подключённый к тем же аппаратам. Но что-то изменилось. Я увидел это сразу, ещё не подойдя к мониторам.

Его лицо. Оно было… живее. Не такое серое, не такое землистое. Губы порозовели, щёки приобрели подобие цвета. Дыхание стало глубже, ровнее.

— Как он? — спросил я дежурного врача — молодого реаниматолога, которого я знал только в лицо.

— Стабилен, Илья Григорьевич, — он вскочил из-за стола, чуть не опрокинув чашку с чаем. — Показатели улучшаются. Медленно, но устойчиво. Давление поднялось до ста на семьдесят, сатурация — девяносто шесть процентов. Печёночные ферменты пошли вниз. Мы осторожно снижаем поддержку, и он держится сам.

Я подошёл к кровати и активировал Сонар.

Чёрная дыра в его сознании — та самая, которая появилась после удаления паразита — всё ещё была там. Но она больше не росла. Не расширялась или пожирала окружающие ткани. Она как будто… стабилизировалась.

Что это означало — я не знал. Может, организм нашёл способ изолировать угрозу. Может, наша гибридная терапия сработала лучше, чем я надеялся. Может, это просто временное затишье перед новой бурей.

Но пока — дело было под контролем.

— Продолжайте наблюдение, — сказал я дежурному. — Любые изменения — докладывать мне немедленно. Днём и ночью. Понятно?

— Так точно, Илья Григорьевич.

Следующая остановка — палата Бориса Жорина.

Боренька.

Когда я вошёл, первое, что увидел — его улыбку. Широкую, открытую, немного виноватую улыбку человека, который знает, что накосячил, но надеется на прощение.

Он сидел на кровати — сидел! — опираясь на подушки. Рядом, на стуле, примостилась его жена Зинаида. Та самая, которая написала на меня заявление в полицию.

Когда она увидела меня, её лицо изменилось. Страх, стыд, раскаяние — всё это промелькнуло в её глазах за какую-то секунду. Она вскочила со стула и шагнула мне навстречу.

А потом — поклонилась. Низко, в пояс, как кланялись в старину.

— Господин лекарь Разумовский… — её голос дрожал. — Простите меня, дуру грешную. Простите, неразумную.

Я остановился, не зная, что сказать.

— Зинаида…

— Я с ума сошла от страха, — она не поднимала головы. — Увидела мужа в крови, узнала, что у него сердце остановилось, что он в коме… Разум помутился. Мне сказали — это вы во всём виноваты, вы его довели, вы спровоцировали приступ… И я поверила. Побежала в полицию, наговорила всякого… — её голос сорвался. — Заявление я уже забрала. Позавчера. Лично ходила, извинялась перед капитаном…

Она наконец подняла голову. По её щекам текли слёзы.

— Спасибо вам, господин лекарь. За всё. За Борю моего. Если бы не вы…

— Зинаида, — я осторожно взял её за локоть и помог выпрямиться. — Не нужно так. Я понимаю. Страх за близкого человека может толкнуть на всякое. Главное, что теперь всё позади.

— Правда простили? — она смотрела на меня с надеждой.

— Правда.

Боренька, который всё это время молчал, неловко кашлянул.

— И ты меня прости, лекарь, — сказал он, избегая моего взгляда. — Что напал тогда… в квартире. Был не прав. Вспылил. Дурак…

— Борис, вы были не в себе. Это не ваша вина.

— Всё равно. — Он наконец посмотрел на меня. — Если что надо будет — помочь, принести, гвоздь забить, машину починить — ты только скажи. Я мастер на все руки. Всё сделаю. Бесплатно.

Я улыбнулся.

— Договорились. Как себя чувствуете?

— Да нормально уже. Голова ясная, руки-ноги работают. Доктора говорят — ещё неделю полежать для контроля, и домой, — он помолчал. — Слышал, что ты Мастером стал. Поздравляю. Заслужил.

— Спасибо, Борис.

Я простился с ними и вышел из палаты с лёгким сердцем. Одна проблема решена. Боренька будет жить. И, судя по всему, проживёт ещё долго.

Последняя остановка была самой тяжёлой.

Палата Яны Смирновой.

Она сидела у окна, когда я вошёл. Сидела неподвижно, глядя на улицу пустым, отсутствующим взглядом. Её волосы были аккуратно расчёсаны — видимо, медсёстры постарались — но лицо оставалось бледным, осунувшимся. Лицо человека, который потерял себя.

— Здравствуйте, Яна, — сказал я негромко.

Она повернулась. В её глазах мелькнуло узнавание — но не то узнавание, которого я надеялся. Она узнала меня как «лекаря Разумовского, который приходит к ней». Не как человека, с которым она работала. Не как человека, который видел её настоящую, до «стирания».

— Здравствуйте, Илья, — её голос был ровным, безэмоциональным. — Вы пришли проверить мои показатели?

— Да. И просто навестить. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — она помолчала. — Мне так говорят. Что я должна чувствовать себя хорошо. Что всё будет хорошо. Что память вернётся.

— А вы сами что чувствуете?

Она снова повернулась к окну.

— Ничего, — сказала она тихо. — Совсем ничего. Как будто внутри — пустота. Как будто я — страница, с которой стёрли всё написанное. Чистый лист.

Я стоял и смотрел на неё, и чувствовал укол бессилия. Того самого бессилия, которое знакомо каждому врачу — когда понимаешь, что ничем не можешь помочь.

Прости, Яна. Здесь я пока ничего не могу сделать. Мозг — не печень, его нельзя заставить регенерировать. Память — это не орган, а миллиарды тончайших синаптических связей. Восстановить их после магического «стирания» — это как пытаться заново собрать разбитую в пыль вазу. Невозможно…

— Фырк, — мысленно позвал я. — Ты здесь?

— Здесь, двуногий. Где мне ещё быть?

— Ты… ты можешь что-то увидеть? Как «выглядит» стёртая память? Есть хоть какой-то шанс?

Молчание. Долгое, тягостное молчание. Потом его голос — непривычно тихий, почти сочувственный:

— Вижу, двуногий. Это как… выжженная земля. Пепелище там, где должны быть дороги и тропинки. Пустота там, где должны быть леса воспоминаний. Я никогда не видел, чтобы кто-то мог это исправить. Даже мой старый хозяин Снегирев говорил, что разум — самая хрупкая вещь во вселенной. Разбить легко. Склеить — невозможно.

— Совсем невозможно?

— Я не знаю слова «совсем». Но это лежит за гранью моего понимания. За гранью всего, что я видел за столетия существования.

Я кивнул — мысленно, самому себе. Понял. Принял. Отложил в дальний угол сознания — туда, где хранились нерешённые проблемы, к которым когда-нибудь нужно вернуться.

— Яна, — сказал я вслух. — Я не буду врать вам. Я не знаю, вернётся ли ваша память. Никто не знает. Но я обещаю — я буду искать способ. Буду изучать, исследовать, экспериментировать. И если решение существует — я его найду.

Она посмотрела на меня. В её глазах что-то мелькнуло — не надежда, скорее тень надежды. Призрак эмоции.

— Спасибо, господин лекарь. Я… я буду ждать.

Кабинет Кобрук встретил меня неожиданным сюрпризом.

Барон фон Штальберг.

Он сидел в кресле для посетителей, закинув ногу на ногу, и выглядел так, словно ждал меня несколько часов. Впрочем, судя по количеству пустых чашек на столе и нервному постукиванию пальцев по подлокотнику — так оно и было.

— Разумовский! — он вскочил навстречу, едва я переступил порог. — Наконец-то! Я пытался вам дозвониться все выходные! Послал три сообщения! Отправил пять электронных писем! Где вы пропадали⁈

— Отдыхал, — сказал я невозмутимо. — Выключал телефон. Мне нужно было немного… нормальной жизни.

— Нормальной жизни! — барон всплеснул руками. — Какая нормальная жизнь, когда у нас столько дел! Столько планов! Столько возможностей!