— Кто ты? У тебя есть ключи?

И злорадно, с клокочущей в голосе ненавистью:

— Велер сдох! Сдох паскуда! А я нет. Я хитрее. Я ждал. Ох, как ждал…

Ему крепко досталось. Он гол, бос и грязен. Весь в засохших кровавых подтёках и синяках. Одного уха нет, глаз подбит, во рту не хватает зубов, на ногах ногти вырваны с корнем, на руках восемь пальцев. Упрямый.

— Я тоже бездушный. Из новеньких. Недавно с Воды.

— Врёшь!

— Тебя спасать или нет?

— Пашка! Где ты, кровавый ублюдок? Твои фокусы? Иди в Бездну! Ты слышишь? Гори в Бездне, тварь!

Его можно понять. После всех истязаний, какие он перенёс, поверить в чудесное спасение трудно. Мужик близок к потере рассудка. Может, зря я всё это затеял?

— У нас мало времени. Они скоро вернутся. Если освобожу, сможешь бежать? У меня нет бобов…

— В Бездну бобы! Сними их! Сними эту дрянь!

— Хорошо.

Коротким движением кисти разрезаю при помощи дара замок, висевший на ведущей в клетку двери.

— Про Незримые Клинки слыхал? Сейчас буду оковы рубить. Замри и не дёргайся. У меня дара осталось всего-ничего. Может не хватить.

И только сейчас он поверил. По-новому на меня смотрит, с надеждой.

— Так что же… Всё правда? Руби, братишка! Руби! Вместе с руками руби!

— Не шевелись. Начну с ног.

Брут застыл мёртвым камнем. Кажется, даже дышать перестал. Цепь — то ладно, но что делать с широкими стальными оковами на лодыжках? Аккуратно и быстро их срезать у меня не получится.

— Сведи ноги вместе.

Послушался. Раз — и цепи, идущие от железных браслетов к стене, со звоном падают на пол.

— Потаскаешь пока эти бляхи, а то дара на руки не хватит.

— Руби руки!

— Да что ты заладил — руби, да руби. Те браслеты мне срезать по любому придётся. Они тебя дара лишают. Попробую аккуратно…

— Руби к йоку руки! Я Лекарь! И не даром. Мечом руби. Дар ещё пригодится.

Так вот оно что… Тогда да.

— Ну, терпи тогда. Будет больно.

Его хохот страшен.

— Что ты знаешь про боль, братишка?

Брут — скала. Он не то, что не вскрикнул, он даже лицо не скривил. Два резких удара мечом — и отрубленные кисти бездушного выпадают из оставшихся висеть на скобе душилок.

Нет, тот хохот был просто весёлым смешком. Вот сейчас он хохочет по-настоящему страшно.

— Что по страже? Где эти бездушные шлюхи?

— Ты про Тёмных? Все в городе. В Полеске прокол. Кто-то взял синий Ключ. Тварь сожгла князя с Велером.

Как же быстро работает дар. Из окутанных зеленоватой дымкой обрубков вылезают новые, покрытые гладкой розовой кожей кисти. Одновременно с этим, во рту, на ногах и на голове Брута растут, соответственно, зубы, ногти и ухо. Повсюду стремительно рассасываются синяки, с заживлённых жемчужиной порезов и ран отпадают засохшие корочки. Не пройдёт и минуты, как он будет снова цел и здоров.

— Хорошие новости. Прямо мёд для ушей. Пашку с радостью сам бы прикончил, но ладно. Уходим!

Продолжающий выращивать себе новые руки Брут, опередив меня, первым выскочил из клетки.

— Прихвати для меня пару ножиков, — кивнул беглый бездушный на лежащие в пыточной инструменты. — Мне их взять пока нечем.

— Эти подойдут?

— Вполне. Говоришь, совсем стражи нет? Даже Светлых? За Пашкой всегда двое шастало.

— Когда сюда побежал, в тереме только дружинники были. Всего пара десятков, и те все на стенах. Но могли и спуститься уже.

— На пустышек плевать. Это мясо я, как детей, раскидаю. О, одёжа!

Это мы добрались до лежащего этажом выше Прохора.

— Они знают, что этот подох?

— Княжна знает. Служанки её.

— Тогда к йоку. Перекинусь в кого-нибудь левого. Раздевай его.

Брут проворно стянул с мертвеца башмаки и тут же надел их, запихав в широкие голенища так и оставшиеся болтаться у него на ногах браслеты-оковы.

— Тесноваты. Но ничего. Сейчас станут в пору.

— Ты хочешь личину сменить? — наконец понял я.

— Ну, а как же? — фыркнул бездушный. — Не светить же своим лысым черепом. Ты бы тоже сменил.

Этот тоже не верит, что мальчишка прошёл по Пути.

— Не могу, — вздохнул я, стягивая штаны с трупа Прохора.

— Плохо.

Большего Брут мне сказать не успел. Когда твоё лицо расплывается киселём, разговаривать сложно. Только-только закончив отращивать руки, одарённый опять «оживил» своё тело. Неприятное зрелище. У мня на глазах дядька резко размяк вязкой кашей, которая тут же собралась уже в новой форме. Рост немного поменьше, живот чуть потолще, плечи малость пошире, вместо лысой макушки копна светлых курчавых волос, нос картошкой, глаза голубые и только башмаки на ногах те же самые.

— Из даров, что осталось полезного? Или всё уже слито?

Даже голос другой.

— Из полезного — только капля Клинков, — решил я не вдаваться в подробности. — Но там на один укол.

— Ты рисковый, — осклабился Брут, поспешно натягивая на себя вещи Прохора. — На пустых щах на такое дело идти… Ты мне нравишься, братишка. Сработаемся.

Нет, не всё в новой личине бездушного ново. Взгляд остался таким же безумным.

— Он там? Не сбежал?

— С двери глаз не спускала. Не выходил он. Единым клянусь.

Это сверху. Мы с Брутом как раз добрались до ведущей к выходу из подвала лестницы.

— Не успели… — прошептал я. — Теперь прорываться придётся.

— Прорвёмся, — уверенно произнёс Брут. — Держись рядом. Если что, сдую к йоку.

Так он ещё до кучи и Ветродуй. И как только такого поймали вообще?

— Ха!

Выбивший дверь ногой одарённый бурей вылетел из подвала. Фух… Ни Тёмных, ни Светлых. Лишь пара дружинников, десяток вооружённых мужиков из прислуги и упавшая на пол одна из служанок княгини.

— Стоять!

Так их Брут и послушался. Порыв ветра отправил горе-воинов в полёт. Бежим дальше.

— Ты куда⁈ Вон же выход!

— Во двор⁈ Ты сдурел⁈

Брут бросается к лестнице, ведущей наверх. Что он там забыл, наверху? Ладно, будем считать, что бывалый отступник лучше знает, что делать. Пропускаем второй этаж и на третьем сворачиваем налево. Вот и кабинет князя. Забегаем в него.

Ох, ёженьки… Это кто… Это… Князь?

В резко повернувшемся к нам уродце узнать Павла Никитича сложно. Лысый, чёрный от копоти, босый, в чужой длинной рубахе. Обожжённая кожа обсыпается струпьями. Весь в лоснящихся розовых пятнах. Если бы не стоящая рядом княжна, я бы даже не понял, что вижу перед собой хозяина Полеска.

Жемчужина! Я мог догадаться. Человек, собирающий при помощи Тёмных принесённые нечистью из Бездны дары, уж себя-то не обделил точно. Не сгорел он. Вернее, сгорел, но уже снова ожил. Что ему та жемчужина? Теперь съест ещё одну. Или даже уже съел. Зачем бы он ещё, позабыв про всё, первым делом к себе в кабинет прибежал?

— Пашка!

Ох же, мать… Сколько радости в голосе.

— Брут⁈

И княгине:

— Беги!

Поздно. Одарённый бросается к Марье Филипповне. Не успеваю я моргнуть, как отступник прихваченным из пыточной кривым ножом перерезает княжне горло от уха до уха. Второй нож уже торчит во лбу князя. Брут метнул его секунду назад.

— Успел слопать, — довольно хохочет отступник, заканчивая отрезать княжне голову. — И хорошо. Перед смертью помучаешься.

Что он делает? Вершит месть — это да. Но зачем ему голова княжны? Ему мало того, что он уже убил бабу? Жена князя, в отличие от мужа, как выяснилось, жемчужин не ела — лежит в луже крови мертвее мёртвой.

— Пощади! Откуплюсь!

Выдернув изо лба нож, получивший смертельную рану, но при этом вполне живой князь пятится к стоящему за столом шкафу. Он, и правда, успел съесть вторую жемчужину. Значит точно за ней в кабинет прибежал.

— Откупись, — хищно скалится Брут.

— Пять семян! Нет, все десять! Во дворе лежит Тварь. Только вскрыть. Всё твоё. И жемчужина. Да! И жемчужина. Там же демон ещё у ворот…

— Здесь что есть? — перебивает князя отступник.

— Только деньги… Немного, но…

— Давай! — рявкает Брут.

Князь бросается к столу. Дёргает ящики, судорожно роется в них.