Хотя, Патара, как раз таки, Зимородову, или, скорее Зимородовым — тут уже явно пошли дела, что затрагивают весь купеческий род — будет гораздо сложнее убить. Это я скоро выйду отсюда, а сын Хвана до лета здесь, считай, просидит под защитой стен храма. Прикончить ученика в школе — это вам не всадить штырь из самострела в тёмном переулке, кому-нибудь в спину. Сюда, и посторонним, кто бы мог такое устроить, нет хода, и от трупа никак не избавиться. За стены не вынесешь — их, в отличие от двора, хорошо охраняют — в промёрзлую землю не закопаешь. Берег моря и тот не настолько отвесный, чтобы сброшенное с кручи тело долетело до воды.

Концы непременно найдут, и сам Яков на такое рискованное дело, как убийство ученика, ни за что не решится. Потому и отметаю мысль про ловушку. Какой смысл Патару выманивать меня среди ночи на улицу? Вернее, не Патару, а Якову. Набить гурьбой рожу? Вдруг подговорил за спиной у Виона пару-тройку приятелей? Мелковато для него. Совершенно в такое не верю. В то, что задумал убить меня здесь и сейчас не верю тем более. В сто раз проще дождаться моего ухода из школы.

Так что страха нет — одно любопытство гонит вперёд. То есть, страх есть конечно, но он не про то, что меня ждёт засада. В крайнем случае, всегда могу выпустить беса на волю — уж он разберётся. А вот вынесенный себе и — не дай Единый малым — приговор очень страшно услышать. Ну, где там уже этот Патар?

Ага! Вон похожее на человеческую фигуру пятно чуть темнее стены, у которой оно застыло. Точно. Машет рукой. Подхожу.

— Думал, уже не придёшь. Проклятая вьюга! А ведь совсем уже весна была.

Борясь с холодом, Патар приплясывал на одном месте. Похоже, и правда, давно меня ждёт.

— Йок с ней, с погодой. Кто там меня убить хочет? Яшка?

Патар глубоко вздохнул и опустил вниз голову.

— Мы с тобой никогда не ладили, — начал он грустным голосом. — И уже никогда не поладим. Прежде я не понимал, какого тебе живётся. Теперь знаю. А ещё знаю, что извинения мои тебе двести лет не нужны. Но я и не прощения просить тебя звал.

Патар придвинулся ближе, и голос его зазвучал по-другому — к грусти прибавились: боль, гнев и страх.

— Яков — страшный человек. Тебе бы одному смерть грозила, так я, может, и не отважился бы влезать во всё это. Чай, ты уже далеко не слабак — умеешь за себя постоять. Только он детвору всю сиротскую вашу спалить в доме собрался. Или сначала передушить, а потом уж спалить. Я этот момент не расслышал. Позапрошлой ночью они с одним старшаком это дело в нужнике обсуждали. Не знаю, как звать — чернявый такой. Годник из четвёртого отряда, но вместе с зимниками сейчас из храма уйдёт — в поход какой-то особый собрался. Так Яков с ним и передал свою просьбу какому-то Жмыху из гильдии.

— Какой ещё гильдии?

Я не узнал свой собственный голос. И дело не в подвывающей вьюге, которую приходилось перекрикивать шёпотом. И не холод стал виной этой дрожи. Не с работы погнать, не дом отобрать… Смертью всех убить! Сжечь в огне! Это какой же надо быть тварью…

— Откуда я знаю? Может, из купеческой. Я дальше слушать не стал. И так сердце едва из груди не выпрыгнуло. Я же у двери стоял. Назад к комнате своей, знаешь, как крался? Лодмур обзавидовался бы. Страха натерпелся — жуть просто. Потом целый день с силами собирался, чтобы тебе рассказать. Знаю, что мне грозит, если вскроется, но потом как дальше жить, про такое смолчавши?

— Спасибо, Патар!

Я положил руку на плечо бывшему недругу и серьёзно кивнул. Тут уже не до наших детских склок, не до старых обид. Он не просил у меня прощения, но оно им получено. Настоящего человека поступок. Не свина.

— Сбереги малых, Кит, — попросил бывший враг. — И себя, что уж там, тоже сбереги. У тебя великое будущее. Вон как меньше, чем за год поднялся. Раньше тебя ненавидел, а теперь горжусь даже. Наш ведь.

— И ты себя береги.

На миг я задумался — а не рассказать ли Патару про его бездонный отмер? Может, это знание ему как-то поможет в дальнейшем? Но сын старосты меня опередил.

— Тогда мир, что ли? — стянув рукавицу, протянул мне ладонь Патар.

— Тогда мир, — в свою очередь сняв рукавицу, стиснул я его руку в своей.

Йок! Что ещё за колючка? До крови укололся.

— Это, что там у тебя?

— Где?

— Да в руке же…

Почему язык во рту еле ворочается? Почему рука, которую хочу поднять к глазам, не слушается? Почему подгибаются ноги, и я падаю в снег?

Бездна! Что происходит?! Я лежу полубоком. Лицо повёрнуто вверх. Снежинки падают на открытую кожу, но я их не чувствую. Я вообще ничего не чувствую! Я даже моргнуть не могу! Зато видеть и думать могу. Это точно не смерть. А также слышу свист вьюги и хруст снега под ногами бросившегося куда-то Патара.

Бес, выручай! Но я даже не знаю, сумел ли я сейчас призвать Ло. Вроде призвал, но как лежал бревном, так и лежу.

Снова слышу шаги. Возвращается! Да ведь он не один!

— А я тебе говорил, что двух секунд хватит, — склоняется надо мной Яков. — Это тебе не абы что. Это с самой Земли яд. Знаешь сколько стоит?

— Так он того? Уже помер?

Как же я мог перепутать тот липовый страх с этим, с настоящим, что сейчас звучит в голосе Патара?! Вот я безмозглый лопух! Обман! Всё обман!

— Ну и тупой же ты, Патя. Труп мне, куда девать? Мертвеца нора не примет.

— И точно… Не подумал.

— Давай сюда перстень.

— Ага, ага. Сейчас.

Патар, которого мне было не видно, закопошился.

— Как же я боялся оцарапаться… Только о руке и думал, чтобы в кулак случайно не сжать. Аж вспотел весь.

— Молодец, Патя. Всё сделал, как надо. Теперь можешь смело после школы в лицедеи идти. Этот дурень что, сразу поверил?

— Ага. Вообще сразу. Даже не расспрашивал толком. Про гильдию один раз только спросил.

— Ну так. Кто речь придумывал? Я же знаю, где у него слабое место. Малышню живьём сжечь… Это надо же в такую чушь поверить. Что я, изверг что ли какой? Мне одну бы безродную мразь прикончить и хватит. Слышишь, мразь? Конец тебе. Не на того напал. Неужели, и правда думал, что тебе это с рук сойдёт?

— Так он что, слышит нас? — удивился Патар.

— Слышит, слышит. И видит даже. Можешь пару слов ему на прощанье сказать.

— И скажу. Спасибо, хозяин. Давно мечтал.

В видимой мне части ночи появилась довольная рожа Патара. И ведь я этой твари только что готов был всё простить. И простил даже. Какой же я глупец…

— Ну что, кунь безродная? Допрыгался? Помирать в Бездне будешь, помни, кто туда тебя сунул. Переиграл я тебя, безродыш. Это тебе за все мои обиды. Охотником себя возомнил… Тьфу!

— Ну хорош, Патя. Хорош, — со смешком одёрнул свина мой настоящий убийца. — А то прямо уж все заслуги себе приписать решил. Вообще-то, это моя месть.

— Прости, хозяин, — стушевался Патар.

— Ладно. Время идёт. Хватай его под руки — и потащили.

Мир перед глазами шатнулся. Они меня куда-то несут. Хотя, почему куда-то? К норе они меня тащат. К той самой чёрной воронке-убийце. В этом же и вся соль. Яд, который не убивает, а лишь обездвиживает. Моё мёртвое тело никто не найдёт. Все концы в Бездну. Хитро.

— Бросай пока здесь.

Мир застыл. Снег и ночь. Ночь и снег. Вылетающие из тьмы снежинки, которые падают прямо на мои открытые глаза и тают, будут последним, что я увижу в этом мире.

— Ну всё, Патя. Ты своё дело сделал.

— Ой! За что, хозяин?!

Перед глазами на миг появляется пятящаяся задом фигура Патара.

— За что?! Я же…

Свин замолкает на полуслове, и я слышу звук падения.

— Дурак ты, Патя. Зачем мне свидетели? Первым в нору пойдёшь.

И вроде бы жить мне осталось всего-ничего, а радость врывается в душу. Расплата настигла предателя!

— Ну ты и тяжёлый… И не удивительно. Столько дерьма… Фух. Смотри, Китар, Патя не справился. А… Тебе не видно. Висит нора. Тебя ждёт. Куда же без тебя?

На миг перед глазами мелькнула заснеженная земля. Это он меня поднял на руки. Несёт, кряхтя. Вот оно! Чёрное пятно на черноте ночи. Моя погибель. Нора.