— А ты, Луис, что хотел сказать?

— Этот отпуск мне дали перед командировкой. Я уезжаю уже через несколько дней.

Последние дни, что оставались до моего вылета, пролетели в один миг. Я пытался проводить всё время с Люсией. Мы гуляли по знакомым улицам, ели на веранде её любимые блюда, говорили о пустяках.

На следующий день после новости я поехал на службу. Только перед этим зашел к нотариусу и написал завещание — всё достанется Люсии и нашему ребенку. Сделал я это один — зачем лишний раз давать повод подумать о моей возможной гибели? Копию я понес Пиньейро. Пришлось подождать его пару часов, но чего не сделаешь ради важного дела.

— Ты вроде сейчас должен сидеть в баре и пить дайкири, а не торчать у меня в приемной, — сказал Барба Роха вместо приветствия.

— Возникли кое-какие обстоятельства.

— Ну заходи, расскажешь.

В кабинете я сразу выложил на стол копию завещания.

— Вот, прошу сохранить. Ну а если будет повод — отдайте ей.

— Дай-ка угадаю: ты девчонку обрюхатил и теперь решил выслужиться перед потомством?

— Так и есть. Родни у меня никакой, сирота. Пусть, если что, хоть ей достанется. И еще. Мне ведь будет идти какое-то жалование?

— Всё, закончили разговоры о кладбище. Поможем твоей Люсии. Пошлю кого-нибудь, присмотрят за ей. Материально тоже не забудем. Ты, главное, в Аргентине получше поработай.

— И еще один вопрос: кто командует группой?

— Взрослый парень, сам подумай. Ты, в качестве чуть ли не стажера. Оперативница из другой службы. Спец по слежке. Радист. Два силовика. Кого я забыл?

— Фунеса, — опустил я голову.

— Я уже говорил: как раз ты можешь отказаться.

— Ну уж нет. Не ради этого я всем доказывал необходимость операции, чтобы аргентинский козел мог помешать мне сделать это.

— Будем считать, что про козла я не слышал. Оставь все свои мелкие обиды в Гаване. Давай, удачи, — Пиньейро встал и обнял меня. — Возвращайся, мы еще выпьем на крестинах твоего сына.

— А если родится девчонка?

— Будем пить на всех крестинах, пока не получится сын, — засмеялся Барба Роха.

К сожалению, с материальной помощью у Пиньейро ничего не вышло: «казна пуста» — сказал он устало, даже не пытаясь шутить.

Я вернулся домой и вскрыл оба своих тайника — жалкие остатки денег Альвареса. На новый дом не хватит, конечно, но если тратить осторожно, Люсия проживёт год спокойно. У меня же оставалось только выданное на дорогу.

— Это для нашего малыша, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Ты ни в чём не должна нуждаться. И знай, что этот дом — ваш. Не только твой, но и нашего ребёнка. Никакого толку с того, что сейчас ты непонятно зачем продемонстрируешь гордость, а потом не будешь знать, как кормить семью. Вот, еще часы, — я снял с руки и положил их на стол. — Продашь, если будет нужда. И не стесняйся обращаться к Пиньейро.

Глаза Люсии снова наполнились слезами, и она лишь крепче прижалась ко мне.

Вылетали мы из аэропорта Ранчо Бойерос ранним утром. Солнце ещё только поднималось над Гаваной, но уже начинало припекать. Я не стал будить Люсию. Осторожно поцеловал, положил на подушку записку, в которой обещал вернуться. Долгое прощание — лишние слезы.

У входа битком набитого аэропорта явстретился с Карлосом — мы с ним летим через Майами. Остальные добираются другими путями, чтобы не обращать на себя внимания, и в случае осложнений аргентинские власти не смогут связать членов группы друг с другом.

— Ну, что, паспорт не забыл? — вполне серьезно спросил спец по наружке.

— Всё с собой, — похлопал я по карману.

— Ну пойдем тогда. Не отставай, — Карлос открыл дверь и мы вошли в здание аэропорта.

Воздух казался густым от человеческого дыхания, запаха пота, табачного дыма и какой-то тревожной суеты. Толпа кишела, словно муравейник, люди с чемоданами, узлами, клетками с попугаями, толпились у стоек регистрации, пытаясь прорваться к заветным дверям. Рейсы ПанАм из Гаваны летали нерегулярно, пассажирам переносили билеты на более поздний вылет, а там своих уже хватало. Как итог — хаос и неразбериха.

— Нам туда? — я с сомнением посмотрел на толпу. Мне показалось, или там мелькнула Сьюзи?

— Не отставай! — прикрикнул мой спутник, и мы пошли подальше от толчеи и очередей, войдя в неприметную дверь с надписью «Вход для персонала». Проследовали по коридору, повернули направо, налево, и вошли к старшему специалисту ветеринарного контроля, если верить табличке. За столом в маленьком кабинете сидел толстяк лет сорока с пятнами пота на грязноватой гуаябере. Полуприкрыв глаза, он пытался не оторваться далеко от гудящего на столе вентилятора.

— Ола, — поздоровался он, не вставая с места. — Давайте паспорта.

Получив искомое, он с сожалением выбрался из-за стола и куда-то ушел, оставив нас в кабинете.

— Садись, — кивнул Карлос на стул и развернул вентилятор к нам.

Минут через пять толстяк вернулся, отдал нам паспорта, и сказал:

— Готово, пойдем.

Я схватил свой чемоданчик и мы пошли дальше по лабиринту коридоров, и спустя пять или шесть поворотов остановились перед неприметной дверью. Ветеринарный контролер достал из кармана ключ, отпер замок и пустил нас вперед. Мы оказались в зале вылета. А толстяк, судя по торопливым шагам за стеной, поспешил вернуться к своему вентилятору.

— А регистрация, пограничный контроль? — удивился я.

— Всё готово, — ответил Карлос. — Наши места А и Б в двадцать пятом ряду. Вон, свободные кресла, давай сядем. Кто знает, сколько ждать объявления на посадку?

Рейс Пан Ам в Майами, как и ожидалось, был переполнен. Я протиснулся за своим спутником по узкому проходу, заваленному ручной кладью — коробками, свёртками, саквояжами. И клетками с попугаями, конечно. Такое впечатление, что каждый четвертый счёл нужным потащить домой крикливую и вредную птицу. Вокруг меня сидели самые разные люди: американцы, спешившие покинуть остров до того, как его поглотят революционные перемены; кубинцы, чьи лица выражали смесь надежды и глубокой печали; дипломаты, тихо обсуждавшие что-то.

В салоне стояла духота. Кондиционеры, если они вообще работали, справлялись плохо. Многие курили, и к запаху пота примешивалось амбре сигаретного дыма. Стюардессы в сине-белой форме, несмотря на все эти неудобства, сохраняли на лицах неизменные дежурные улыбки. Они сновали по проходу, разнося напитки в маленьких пластиковых стаканчиках, предлагая журналы «Лайф» с яркими, глянцевыми обложками и корпоративный журнал авиакомпании, посвящённый путешествиям по экзотическим уголкам мира. Мне не хотелось ничего. Я просто откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от окружающего шума.

Час с небольшим полёта показался мне вечностью. Каждая минута тянулась, словно бесконечная лента. Хотелось поскорее выбраться из этой «роскошной могилы», как я про себя окрестил самолёт. Мои мысли постоянно возвращались к Люсии, к её словам, к нашему неродившемуся ребёнку. Что я здесь делаю? Зачем? Имею ли я право рисковать своей жизнью, когда у меня теперь есть такое ценное сокровище?

Я открыл глаза. Карлос, сидевший рядом со мной, не спал, а смотрел в иллюминатор, сосредоточенным, почти мрачным взглядом. Он тоже переживал, но старался не показывать этого.

В Майами нас встретил оглушительный шум большого аэропорта. Здесь всё было другим — ярким, суетливым, доведенным до совершенства. Сотни людей, хаотично движущихся, голос диктора, объявляющего рейсы исключительно на английском, огромные рекламные плакаты, призывающие купить то или иное чудо техники.

Мы с Карлосом направились к стойке регистрации на пересадку до Буэнос-Айреса. Девушка с безупречной причёской и губами, накрашенными яркой помадой, притягивающей взгляд, сообщила нам, что посадка на наш рейс начнётся через четыре часа. Я тяжело вздохнул. Дополнительное время для размышлений, от которых так хотелось сбежать.