Обсуждение деталей предстоящей операции, начавшийся сразу после знакомства, занял ещё добрый час. Говорил в основном Герцог, излагая общие принципы взаимодействия между нашими службами. Пиньейро лишь изредка вставлял свои комментарии, подтверждая или уточняя что-то. Соня молчала, иногда кивая или делая какие-то пометки в небольшом блокноте, который она достала из внутреннего кармана своей просторной рубашки. Я же следовал правилу «если говорят умные люди, лучше в их разговор не встревать», но мои мысли постоянно возвращались к этой хрупкой на вид, но, по словам Герцога, смертоносной женщине.

Когда всё оговорили, и встреча подошла к концу, мы поднялись из-за стола. Герцог, как всегда, оставался корректен. Он попрощался с Пиньейро лёгким кивком, а затем повернулся ко мне.

— Луис, — произнес он, протягивая руку. — Надеюсь, вы проявите себя.

Я пожал его руку. Она оказалась сухой и тонкой, с длинными пальцами. Затем Соня шагнула вперёд. Она тоже протянула мне руку, и я, застигнутый врасплох, ответил на рукопожатие. Её ладонь оказалась крепкой, почти мужской, с сильными, жилистыми пальцами. Тут её рукав чуть задрался, и я увидел их. Три цифры. Набитые синей краской, они располагались на внутренней стороне предплечья, чуть выше запястья. Пятерка, двойка, и четверка. Они выглядели растянутыми, словно набивались на совсем маленькой руке, которая потом росла вместе со своей хозяйкой. Теперь цифры смотрелись не такими чёткими.

Мой взгляд невольно задержался на татуировке. Лагерный номер. Символ братства ходячих трупов. Отголосок кошмара, который не мог себе представить ни один нормальный человек. Я понял, что предубеждения относительно её пола, роли в команде — всё это выглядит ничтожно на фоне пережитого ею. Соня почувствовала мой взгляд. Её глаза, до этого бесстрастные, на мгновение встретились с моими. В них осталась лишь какая-то холодная отстранённость. Оперативница ничего не сказала, просто медленно убрала руку. Я тоже промолчал, чувствуя, как внутри меня что-то переворачивается.

Мы вышли на улицу. Духота Гаваны не казалась такой уж невыносимой, как раньше. Мозг был занят другим. Я шёл рядом с Пиньейро к его джипу, стараясь сохранять внешнее спокойствие, но внутри меня всё бурлило.

Когда мы наконец сели в машину, я не выдержал.

— Амиго Пиньейро, — начал я, — кто будет руководить нашей группой?

«Борода», который уже завёл двигатель, усмехнулся. Он прикурил сигару, выпустив в открытое окно густые клубы дыма.

— Точно не ты, Луис.

Мои плечи опустились. Я ожидал такого ответа, но всё равно почувствовал укол разочарования. Он был прав, но в любом случае это задевало.

— Почему? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— У тебя нет опыта проведения таких операций, — спокойно объяснил Пиньейро. — И уж тем более ты не руководил отрядом. Ты, Луис, отличный боец, я знаю. И ум у тебя есть. Но это совсем другой уровень. Здесь нужны не только мускулы, но и хладнокровие, опыт, способность принимать решения в экстремальных условиях. Ты пока что не обладаешь всеми этими качествами. Когда-нибудь потом — да, я верю, ты сможешь. Но не сейчас.

— Надеюсь, это будет не Фунес, — выпалил я, не подумав. Слова сами вырвались наружу.

Пиньейро бросил на меня быстрый взгляд.

— И это не твоё дело, — его голос стал чуть твёрже. — Руководить будет тот, кто нужен для успеха операции. Хочу напомнить, у нас дисциплина. Приказ есть — выполняй.

Я понял, что продолжать этот разговор бесполезно. Пиньейро не менял своих решений. Оставалось лишь попытаться смириться.

Всю дорогу я молчал, но начальник не обращал на это внимания. Курил и даже что-то напевал себе под нос.

Когда мы вернулись на службу, Барба Роха меня не отпустил.

— Давай ко мне, надо кое-что оформить.

Сначала я подписал бланк обязательства о неразглашении. Я его даже не читал — этот был, наверное, во второй сотне таких же. Через мои руки проходили бумаги начальника, в которых секретов побольше, чем в Гаване жителей. Потом Пиньейро достал тоненькую папочку, а из нее — один единственный листочек. Текста на нем не очень много — всего пол страницы, вряд ли намного больше. Но когда я его прочитал…

— Наши израильские друзья поделились, — сказал Пиньейро.

— Это сильно облегчит дело, — пробормотал я, возвращаясь к началу.

— Если окажется правдой, — остудил мой пыл Барба Роха. — Ситуация меняется, агентов там не очень много, отследить всё невозможно. Интересующие нас персоны, — они витиевато обошел слово «люди» по отношению к нацистам, — могли уехать, умереть, поменять внешность, документы. Что угодно. Будь готов к разочарованиям, в нашей работе они неизбежны.

Я кивнул, но снова и снова перечитывал фразу: «Компактные места проживания бывших высокопоставленных нацистов имеются в Кордове (города Ла-Кумбресита и Ункильо), Мисьонесе и Санта-Крусе. Весьма велика вероятность нахождения Йозефа Менгеле в районе города Сан-Карлос-де-Барилоче».

— Где оно, это Барилоче? — спросил я. — Никогда не слышал о таком.

— Где-то здесь, — ткнул Пиньейро в карту Аргентины сильно на юго-запад от Буэнос-Айреса. Полторы тысячи километров.

— Четыре дня на поезде, — прикинул я.

— Бери неделю, не ошибешься, — хмыкнул Барба Роха. — Прямого сообщения нет, пару пересадок придется сделать. Но если ты считаешь, что далеко, можешь остаться в Гаване. Как-нибудь ребята и без тебя справятся.

— Хорошая шутка. Если надо, я и пешком дойду. А что ж так далеко забрались?

— Горы там, говорят, красивые.

Я поёжился. После лагеря повстанцев слово «красивый» рядом с горами в моей голове умещалось не очень.

Следующие дни превратились в бесконечную череду физических и душевных испытаний. Карлос, наш специалист по слежке, взял меня под свою опеку. Не напрасно я боялся этой части обучения. Он совершенно не знал жалости. Высокий, поджарый, с проницательными глазами, он двигался по городу бесшумно, словно призрак, способный раствориться в толпе. Его уроки оказались изнурительными.

— Луис, — объяснил он мне в первый же день, когда мы сидели в кафе, наблюдая за прохожими, — я не надеюсь сделать из тебя специалиста. На это пойдут годы тренировок. Но ты должен хотя бы научиться элементарным приёмам обнаружения и ухода от наблюдения. Если тебя поймают, то вся наша операция может оказаться под угрозой. А нам это не нужно. Но гораздо хуже, если ты притащишь за собой «хвост» и погибнет вся группа.

Его слова звучали логично, но их воплощение в жизнь оказалось настоящим адом. Мы с Карлосом наматывали километры по душным улицам Гаваны. Я учился замечать детали: одни и те же лица в толпе, припаркованные машины, на которые раньше не обращал внимание, незначительные, казалось бы, изменения в поведении людей. Он учил меня растворяться в потоке, сливаться с фоном. Входить в магазин, выходить из другого, перепрыгивать через заборы, чтобы срезать путь, бросаться в толпу. Мои ноги болели, мышцы ныли от постоянного напряжения, но Карлос не знал жалости. Он был неумолим, заставляя меня повторять одно и то же движение десятки раз, пока оно не станет идеальным.

Я чувствовал, как постепенно меняюсь. Мой взгляд стал острее, слух — более чутким. Вроде бы начал замечать то, на что раньше не обращал внимания: лёгкий блеск оптики в окне, незнакомый автомобиль, следующий за нами слишком долго, едва уловимый жест, которым люди передавали друг другу информацию.

Как-то Карлос отпустил меня на небольшой перерыв. Пожалел, может. Или ему самому понадобилось куда-то пойти, не знаю. Я решил зайти в маленький ресторанчик, чтобы выпить кофе и немного отдохнуть. И там, за столиком у окна, я вдруг увидел Соню. Она пила чай, держа чашку обеими руками, и смотрела куда-то вдаль, словно её мысли витали далеко от этого места. Перед ней стояла тарелка с недоеденным эклером.

Я подошёл к её столику.

— Ола, Соня, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более непринуждённо. — Приятного аппетита. Могу составить тебе компанию?