Я сжал кулаки, пытаясь сдержать подступающий гнев. Как он здесь оказался? Почему Барба Роха допустил это? Человек, который был моим тюремщиком, теперь должен стать моим союзником? Такое просто немыслимо.

Пиньейро, не замечая моего внутреннего смятения, спокойно подошёл к столу.

— Сеньоры, — начал он, — мой адъютант, Луис. А это наша команда.

Он представил каждого по очереди. Радист, два силовика, специалист по слежке — тот самый седой, которого я первым увидел. Я кивал, пытаясь выдавить из себя вежливую улыбку, но мои глаза постоянно возвращались к Фунесу. Наконец, очередь дошла до него.

— А это, как ты уже знаешь, — Пиньейро сделал небольшую паузу, — Иренео Фунес.

Аргентинец, чуть кивнув, посмотрел мне прямо в глаза.

— Привет, Луис. Рад видеть тебя… — он явно хотел добавить слово «живым», но остановился. Я не отвёл взгляда, чувствуя, как между нами пролегла невидимая стена обиды и недоверия.

— Я понимаю твоё удивление, Луис, — Пиньейро, видимо, всё же заметил напряжение. — Но Иренео — ценный кадр. Он аргентинец, у него на родине обширные связи. Он хорошо знает местные реалии, может навести мосты. Без него будет намного сложнее. А ещё, он один из немногих, кто не боится поехать в Аргентину, рискуя своей жизнью.

Объяснение звучало логично. Слишком рационально. Аргентинец. Связи. Без Фунеса операция, вероятно, действительно будет сложнее. Но одно дело — логика, другое — инстинктивное отторжение. Моя память слишком чётко хранила воспоминания о том, как Фунес хотел меня потопить на допросе.

В течение следующих нескольких часов мы обсуждали детали операции. Я старался вникнуть в суть дела, но моё внимание постоянно отвлекалось на Фунеса. Он говорил мало, но каждое его слово было по делу — чётким и выверенным. Он действительно знал Аргентину, как свои пять пальцев. По крайней мере, когда он говорил о местных реалиях, все соглашались. Мы распланировали почти все. Работу по линии МИДа, передовую группу, что выезжает в Буэнос-Айрес, бюджет операции…

Когда встреча закончилась, я подошёл к Пиньейро. Он собирал бумаги со стола с сосредоточенным лицом.

— Амиго Пиньейро, — начал я, стараясь говорить как можно спокойнее, но чувствуя, что внутри всё кипит. — Я не могу работать с Фунесом.

Пиньейро поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения.

— Что значит, не можешь? — спросил он без тени эмоций.

— Терпеть его не могу, — сказал я прямо. — Он допрашивал меня в лагере повстанцев, я практически попрощался с жизнью. Я не смогу ему доверять. А без доверия какая может быть совместная работа?

Пиньейро кивнул.

— Я понимаю твои чувства, Луис. Но у нас тут не дружеская вечеринка. Это операция, от которой зависит очень многое. Иренео — профессионал. Он нужен нам.

— Но можно же его заменить? — я не сдавался. — Найти другого аргентинца со связями. Разве это невозможно?

Пиньейро вздохнул.

— Возможно всё, Луис. Мы оба знаем, кто он. Но сейчас не время разборок. Фунес нужен — и точка. Ты сам рвал рубашку на груди и доказывал, что надо всё делать быстрее. Или ты забыл?

— Понимаю, сеньор, — вздохнул я.

— Хорошо, — сказал Пиньейро, — я поговорю с ним. Но учти, Луис, никаких личных счётов. Вы оба — солдаты революции. И вы должны работать вместе.

Я кивнул, понимая, что это всё, чего я могу добиться. Пиньейро тут же вышел из комнаты, и я остался один, переваривая услышанное. Моя личная неприязнь, моё прошлое с Фунесом, оказались лишь досадной помехой в глазах Пиньейро. Он был прав. Надо это пережить.

На следующий день, во время обеденного перерыва, Пиньейро вызвал Фунеса к себе в кабинет. Я, сидя в своём закутке, отчётливо слышал их приглушённые голоса, хотя и не мог разобрать слов. Затем Пиньейро открыл дверь и позвал меня.

— Зайди, Луис, — сказал он официальным тоном.

Я вошёл в кабинет. Фунес стоял у окна, пытался сделать вид, что равнодушно смотрит на госпитальный двор. Но спина напряжена, этого он спрятать не смог. Пиньейро сидел за столом, скрестив руки на груди.

— Я уже объяснил Иренео, — начал Пиньейро, глядя на меня, — что не потерплю никаких личных конфликтов в своей команде. Это не детский сад, сеньоры. Мы работаем над делом, которое важнее любых дрязг. Плевать, что произошло в прошлом. Сейчас вы в одной лодке. И никаких «я не могу». Это понятно?

Мы оба кивнули.

— Вот и отлично, — Пиньейро перевёл взгляд на Фунеса. — Иренео, уладь этот вопрос.

Фунес повернулся ко мне. Лицо вроде и бесстрастное, но в глазах читалось лёгкое раздражение.

— Луис, — начал он чуть напряжённым голосом. — Я понимаю, что в лагере сложилось не очень хорошо. Но тогда я занимался своей работой. Агенты Батисты каждый день появлялись. Считал, что ты один из них. Ничего личного. Надеюсь, ты это понимаешь, и мы сработаемся.

Я смотрел на него. Его слова звучали как часть обязательной программы. Я не чувствовал в них искренности. Но Пиньейро сидел напротив, его взгляд был прикован к нам.

— Понимаю, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально. — Оставим это в прошлом.

Фунес слегка кивнул.

— Хорошо. Тогда будем считать, что инцидент исчерпан. Надеюсь, это не повлияет на нашу совместную работу.

— Конечно нет, — солгал я.

Мы пожали друг другу руки. Формально, будто скрепляя не примирение, а сделку.

Пиньейро удовлетворённо кивнул, и только тогда я понял — он добился своего.

Но я не собирался мириться.

Контрразведчик. Какое к нему доверие? Он может стать помехой, а то и угрозой для нашей миссии. Но сейчас я не могу ничего изменить. Мне придётся работать с ним, пока я не найду способ от него избавиться.

Вечером я собрался домой. Спрятал бумаги в шкаф, проверил, заперто ли окно, и вышел в коридор. Только щёлкнул язычок замка, как я услышал голос Пиньейро.

— Далеко собрался?

— Так домой пора, — оглянулся я.

— Зайди ко мне.

Ох, не к добру это. Как бы Барба Роха не припахал меня на что-нибудь неплановое. Других версий у меня в голове не возникло.

— Луис, — сказал начальник, протягивая мне небольшую книжку, — вот, ознакомься. Это азбука Морзе.

Я взял брошюру, удивлённо подняв брови.

— Азбука Морзе? Зачем?

— Каждый член команды должен уметь заменить другого, — спокойно ответил Пиньейро. — Радист заболеет, или, не дай бог, убьют его — кто останется на связи? Ты должен уметь передавать и принимать сообщения. Это обязательное требование. Выучишь до завтра, утром найдешь Франсиско, радиста, он на втором этаже будет. Позанимаешься с ним.

Я кивнул. Логично. В теории. Я открыл книжку. Точки и тире. Длинные и короткие сигналы. Всё выглядело простым на бумаге. Ладно, выучу, вроде ничего сложного.

Утром я нашел Франциско — тихого молчаливого парня, похожего на студента. Мы с ним при знакомстве едва парой слов обменялись.

— Привет! Вот выучил азбуку, — показал я ему брошюрку. — Можешь проверить.

— Ола, Луис. Что выучил — хорошо. У нас есть два часа, позанимаемся для начала.

Радист достал из ящика стола небольшой аппарат — железную коробку с несколькими кнопками и наушниками.

— Вот, — сказал он. — Подключай рацию, изучай. Начинай с самых простых комбинаций. Сейчас помогу разобраться.

Я надел наушники. Из них доносился монотонный писк. Франциско начал медленно, отстукивая на ключе буквы. Точка-тире, тире-три точки, точка-точка-тире-точка. Я пытался записать, но мой мозг отказывался воспринимать эти звуки. Они сливались в единый, неразборчивый поток. На бумаге я прекрасно понимал сочетания точек и тире, но слышал лишь какофонию.

— Ещё раз, — попросил я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

Радист терпеливо повторил. Я снова ничего не понял. Это было ужасно. Я, человек, который запросто запоминал десятки названий лекарств с дозировками с первого раза, не мог элементарно отличить три точки от трёх тире, если они звучали одна за другой. Мой слух, привыкший к чёткой человеческой речи, к музыке, к шуму улиц, наотрез отказывался воспринимать эти абстрактные звуки. И даже объяснения Франциско про «напевы» ничуть не помогли. А ведь слух у меня есть.