Сьюзи спустилась через пару минут, взяла цветы, и поцеловала меня в щеку. Сегодня она надела белое платье в крупный синий горох. Очень красиво.

— Пойдем, — взяла она меня под руку. — Танцы сами себя танцевать не будут.

— Что-то твой папа не в настроении сегодня.

— Ага, расспрашивал меня, где мы познакомились и чем ты на жизнь зарабатываешь. Объяснял, что все кубинцы либо голодранцы, либо бандиты, и связываться с ними не стоит. Но не обращай внимания. Будем веселиться!

И всё как в прошлый раз — танцы до упаду, коктейли, и в конце — черный ход и темная лестница. На этот раз я подготовился: бессовестно умыкнул из аптеки изделия под маркой «Дюрекс», и больше не переживал, что финиш может наступить внезапно.

Дверь мне открыл сам дон Педро. Он выглядел сегодня иначе. Не в обычной белой рубашке, а в чем-то более плотном, темно-синем, похожем на рабочую одежду. Будто на охоту собрался. Его лицо, в прошлые встречи бывшее невозмутимым и даже с некоторой ноткой высокомерия, казалось чуточку обеспокоенным. Он кивнул, пропуская меня.

— Восьми нет, — пробасил он, взглянув на свои часы, — но хорошо, что ты пришел чуть раньше.

В гостиной, о чем-то тихо переговаривались те два парня, которых я видел в прошлый раз. На меня они только взглянули и кивнули. Вошел здоровяк лет тридцати, с щеголеватыми кавалерийскими усами.

— Ну что, Педро, готово?

— Три минуты, я проведу Луиса, покажу ему грузовик.

Вот странное дело, меня он ни с кем не познакомил, а имя назвал. В каком-то неравном положении я с самого начала оказался.

Мы вышли через заднюю дверь, ведущую в небольшой, заросший двор. В глубине, под старым манговым деревом, стоял он — старенький грузовичок «Форд ВВ» серого цвета. С виду он казался не сильно приметным, таких тысячи в Гаване. Если выйти на улицу, особенно в рабочем районе, то едва ли не каждый второй встреченный там грузовик будет вот таким. Они возили грузы, а иногда в кузов набивалась куча рабочих, ехавших стоя.

Этот, судя по внешнему виду, гоняли в хвост и в гриву долго и беспощадно. Краска на нем была выцветшей, местами облупившейся. Крыло смято, передний бампер прикручен проволокой. Дверь такая ржавая, что кажется, держится на одной краске. Кузов нарастили досками, но они сильно потрепаны, а верхняя сломана. Запаска приторочена сбоку, как на «Шевроле 3800». Я обошел вокруг. С водительской стороны картина не лучше. Одна фара разбита. Заглянул в кузов. Какой-то ящик, прикрытый брезентом.

— Знаком с таким? — спросил Педро?

— Видел часто, но не ездил. Попробую разобраться.

— Ну ты разбирайся пока, я чуть позже подойду.

Сеньор Педро развернулся и пошел к дому, а я открыл водительскую дверь. Она со скрипом подалась, показав салон — пыльный и потертый. Руль был будто погрызен местами. Посмотрел вниз и остолбенел. Из-под сиденья торчал ствол. И не охотничьего ружья, и даже не пистолета, а автомата Томпсона. Когда живешь в оккупации, в оружии начинаешь разбираться очень быстро. И даже на звук определять из чего стреляют и как далеко. В том числе и из трофейного для оккупантов оружия.

— Это что такое? — спросил я, стараясь не выдать тревоги в голосе.

Педро вернулся и заглянул в кабину через моё плечо.

— Ребята забыли. Сейчас унесу.

Он спокойно вытащил автомат, потом прикрыл какой-то ветошью, взяв ее там же, под сиденьем, и собрался идти.

— Вы не предупреждали, что там, где нужна моя помощь, понадобится и оружие.

— Не так, Луис, — ответил Педро довольно жестко. — Это инструменты для нашей работы. Но тебе не придется стрелять. Твое дело, как я сказал, привезти и увезти. Остальное сделаем мы. Это — часть нашей борьбы. Сегодня вечером… мы идем за тем, что принадлежит по праву народу.

Такое впечатление, что он пропагандистом работает всю жизнь. Опять, не задумываясь, начал говорить с пафосом и напористо.

— Нужно проверить машину, — закончил свою маленькую речь Педро. — Чтобы не было сюрпризов.

Я лишь растерянно кивнул.

Влез в кабину и сел за руль, ощущая, как сиденье, нагретое на солнце, припекает мне тыл. Проверил педали: сцепление, тормоз, газ. Все казалось на своих местах, но вот сцепление… оно как-то странно проваливалось, не возвращаясь до конца. Наверняка заедает.

— Заводи, — скомандовал Педро.

Я дернул рычаг зажигания. Стартер заворчал, чихнул, но двигатель не завелся. Снова. И снова. Наконец, после пятой попытки, мотор закашлялся и неуверенно, с натужным рокотом, ожил. Весь автомобиль задрожал, его кузов затрясся, словно в лихорадке. Из выхлопной трубы повалил сизый дым с едким запахом гари и несгоревшего топлива.

— Работает! — с гордостью сказал Педро, словно это было чудо.

— Сцепление барахлит, — ответил я, проверяя его еще раз. — Заедает. Но ехать можно.

— Механик обещал починить завтра, — отмахнулся он. — Сегодня сойдет.

Знаем ваше «завтра», оно может длиться вечность.

Я выжал сцепление, включил первую передачу — рычаг заскрежетал, сопротивляясь. Медленно отпустил педаль, давая газу, и грузовик, дернувшись, тронулся с места, выезжая из двора. Я проехал по кварталу, прислушиваясь к каждому звуку. Сцепление действительно заедало, педаль приходилось буквально вытягивать ногой обратно, чтобы она не оставалась в полунажатом положении. Но вроде приспособился. Виртуозной езды я от себя не ждал — и опыта маловато, и перерыв слишком большой. Но, как говорится, третий сорт — не брак. Наверное, у Педро очень резко возникла нужда, раз пришлось меня привлекать.

Я вернулся, кое-как поставил грузовик во дворе, и парни почти сразу начали погрузку. Какие-то баулы, непонятно что. Но не очень много. Закончив, забрались в кузов. Все трое молчунов, которые со мной даже не поздоровались. Ладно, двое были слегка поприветливее, кивнули.

— Всё готово, Луис, — сказал Педро, усаживаясь рядом со мной. Его голос звучал тихо. — Поехали.

— Куда?

— Я покажу. Сейчас со двора налево, на втором перекрестке направо.

Пока выехали, уже стемнело. Улицы Гаваны были окутаны мягким, влажным теплом, лишь изредка нарушаемым светом редких фонарей и окон. От луны и то больше света было. Да еще и в «Форде» горела всего одна фара. Грузовик, тарахтя и скрипя, медленно полз по узким улочкам, направляясь, куда показывал Педро. Главное, никаких комментариев по поводу моего неуклюжего вождения он не отпускал.

— За чем мы все-таки едем? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно.

Лицо Педро было скрыто в полумраке.

— Не твое дело, парень, — коротко ответил он. — Твоя задача — вести машину.

Я напрягся, но решил не сдаваться.

— Я просто хочу знать, во что ввязываюсь. Это… опасно?

Педро повернулся ко мне, его голос стал мягче, почти дружеским.

— Опасность, Луис, это часть нашей жизни. Особенно сейчас. Но тебе не нужно знать всех подробностей. Это для твоей же безопасности. Просто знай, что мы делаем правое дело. Кубинский народ нам еще спасибо скажет.

Он помолчал, затем перевел разговор, будто вспомнив что-то важное.

— Кстати, что ты решил насчет Движения 26 Июля?

Я внутренне усмехнулся. Типичный ход: перевести разговор на политику. Я не хотел показаться трусом или равнодушным, но и рваться в бой, не зная всех деталей, было бы глупо. Мой опыт в оккупации, а потом и в Аушвице научил меня осторожности.

— Я… — начал я, стараясь говорить медленно, подбирая слова, — я разделяю некоторые ваши идеи, сеньор Педро. Особенно… особенно насчет бедных и богатых. Я сам… я сам знаю, что такое жить в нищете. Моя мать… она работала домработницей, чтобы прокормить меня. А отец… он погиб в огне, пытаясь спасти свою маленькую мастерскую. Я видел, как живут здесь… и как живут там, в Ведадо. Это несправедливо. У меня нет сомнений, что американские капиталисты грабят страну при помощи режима Батисты.

Я замолчал, ожидая ответа. Педро внимательно слушал, его глаза не отрывались от меня. Затем он улыбнулся, слегка, уголками губ, и положил мне руку на плечо.