Когда из светлой, усеянной рыбачьими лодками Суходоны ладьи по малому волоку перетащили в лесную, пахнущую болотами Юку, удача начала мало-помалу оставлять новогородцев. Сперва испортилась погода. Озаренные солнцем леса скрылись в мягком тумане. Стало заметно холоднее, понемногу задуло с севера… А потом налетел злой полуночник – да как полило, как посыпало! То дождь, то снег, то снег с дождем! Налетами трепало деревья – серые березы, черные ели, – не давая им спокойно уснуть до весны. Морщило бурые воды лесных рек, так предательски похожих одна на другую…

– Прокляли нас, что ли? – не выдержал Нежата на третий день непогоды, вглядываясь в речные дали сквозь мелькание снежинок. Ветер выжимал слезы из глаз.

– Да нет, осенью здесь всегда так, – ответил Бзыря. – Это еще тепло. Бывает, сразу после листопада реки встают.

Нежата лишь недобро посмотрел на него, но ничего не сказал. Это ведь он, а не кормщик, так не ко времени затеял поход.

А когда ненастье наконец унялось, вокруг поднялись поросшие лесом взгорки, а река начала понемногу поворачивать на юг…

Затея Бзыри кормиться по обычаю ушкуйников у местных жителей тоже поначалу казалась неплохой. Насельники ростовских земель неохотно, но принимали незваных гостей и волей-неволей снабжали их запасами в путь. Однако по Юке обитали уже совсем другие племена. Они не кланялись чужим князьям, да и своих еще не завели. Юка, что на языке вису означало попросту Река, протекала по северной окраине Великого леса. Народ тут жил то ли пугливый, то ли, наоборот, бывалый. В первой же деревне при виде идущих по реке лодий местные жители побросали все и гурьбой кинулись в лес.

Люди Нежаты не стали их преследовать – просто заняли избы и выставили охрану на случай, если вису вздумают неожиданно вернуться среди ночи. Однако те даже и не попытались. Остались сидеть и дрожать в промозглом осеннем лесу.

– Экий трусливый народец эта весь, – рассуждали новогородцы, наслаждаясь печным теплом и домашней пищей, оставленной как будто для них прямо в горшках. – Неужто от всех гостей так бегают? Никто ж им не грозил…

Следующий день речного пути закончился неожиданно. Причалив вечером у очередного прибрежного селения, новогородцы обнаружили, что оно совершенно пусто. Ни людей, ни скотины в хлевах, ни вещей в домах. Печи стояли холодные, явно нетопленые. Казалось, уходя, люди выгребли все. Вплоть до глиняных горшков, если те не были разбиты.

– Вон куда вису-то из вчерашней деревни побежали, – заявил Бзыря. – Не в лес прятаться, а соседей предупреждать!

– Да и пусть провалятся к навьям! – послышались голоса. – Ночлег под крышей – все, что нам надо. А еды своей хватает…

– Пока, – проворчал Тархо.

Он поднялся по косогору, высматривая подходящую избу для ночевки. Уже вечерело, а тяжелая сизая туча, заходившая в полнеба, сулила ночью снегопад. Вдруг в сумерках взвился огонь.

– Пожар! – закричал кто-то.

– Враги!

Начались суета и беготня, окончившиеся ничем. Оказалось, загорелась одна изба – а вернее, сеновал, устроенный под крышей. Скоро запылала и крыша, и дом превратился в огромный костер, чей красный мигающий отсвет падал даже на низкие тучи.

Нежата велел немедленно искать поджигателей, однако никого не поймали. Впрочем, никто не сомневался, что это сделали местные.

– Зачем поджигать собственный дом? – подумал вслух Кофа, сокрушенно глядя на догорающее пожарище.

– Затем, чтобы подать знак, – буркнул Нежата. – Думаешь, где сейчас вису из тех двух селений?

– В лесу?

– Нет, у своей родни, в третьей деревне… И уже ждут нас…

Той ночью Нежата приказал выставить двойную охрану. А на следующее утро, пораньше, заслать вперед разведчиков на рыбачьей лодке. Юка была пока достаточно широкой, чтобы не бояться речной засады, – но вот напасть среди ночи силами трех родов местные уже вполне могли…

…Еще издалека разведчики услыхали стук топоров и громкие оклики. Новогородцы тихонько пристали к берегу, спрятали лодку в камышах и прокрались к опушке леса, за которой виднелись избы.

Вернее сказать, виднелись раньше. Теперь на их месте торчали лишенные крыш срубы, которые жители споро раскидывали по бревнышку.

– Во имя Огнерукого, что они делают? Ломают собственные дома!

– Не ломают, а разбирают… Не нам же назло? Могли бы просто сжечь.

Вскоре разведчики узнали зачем. Из разобранных изб вису принялись вязать большие плоты. Они работали быстро, со сноровкой, которая выдавала большой опыт в этом деле. Вскоре на месте деревни остались одни подклеты. А вису, со всем скарбом погрузившись на то, что осталось от их домов, один за другим исчезали в утреннем тумане…

Следующие несколько дней ладьи шли по Юке, и походники с тревогой замечали, что река понемногу сворачивает к югу. Новогородцы пребывали в весьма скверном расположении духа. Они миновали уже с полдюжины прибрежных селений и везде встречали одно и то же – подклеты на месте изб и полное безлюдие.

– Вот нам и пьяное зелье, – ворчали люди, – вот нам и вкусные соленья с копченьями, вот и ночевки в тепле…

Тем временем становилось все холоднее, особенно по ночам. То и дело с неба сыпал снег с дождем, намекая, что зима не за горами. Лесистые взгорки становились все выше, понемногу превращаясь в настоящие утесистые хребты.

На шестой день пути по Юке, на вечерней стоянке, Бзыря признался, что заплутал.

Живя среди ушкуйников, Лишний терпел злоключения наравне с другими походниками. Другое дело, от него теперь мало что зависело, поэтому он все внешнее пропускал мимо себя, как нечто незначимое. Слабое тепло последних лучей солнца на коже, обжигающий северный ветер, мокрая скользкая палуба, вкус похлебки, становившейся все жиже день ото дня… Все это было неважно. Имели значение только гусли. Колдовские гусли, сделанные из челюсти огромной щуки давно погибшим умельцем.

Лишний никогда его не встречал… Откуда же наплывало необъяснимое чувство родства? Ощущение, что младший сын боярыни вот-вот отзовется?..

«Я все про тебя знаю. Тебя звали Велькой. Вы с боярином Нежатой родились близнецами, голос в голос, волос в волос, но матушка говорит, что сходства между вами было немного… Ну? Покажись…»

Когда Лишний брал на колени костяные гусли, как будто живое тепло разбегалось у него по рукам. А когда начинал играть, казалось, пелена перед глазами начинала понемногу рассеиваться… Но увы. Смолкали дивные струны, и все возвращалось. На корабельной скамье сидел несчастный слепой бродяга, из непонятной прихоти взятый боярином Нежатой в поход к Змееву морю.

Это немного тревожило Лишнего. Он знал: новогородцы решили сразиться с могучим северным вождем-колдуном. Значит, очень многое будет зависеть от гусляра! Лишний же только начинал как следует осваивать гусли. Радовался, верно попадая по струнам. А ведь там понадобится не ратников песнями веселить – духов заклинать, с богами беседовать!

«Может, на варгане верней будет? Гусли могучи, зря ли они мир творить помогали… Но к варгану я привык, и духи любят его звуки… А кто придет на звон струн? А ну как не совладаю?!»

Думая так, Лишний не знал: когда он тихонько наигрывал, устроившись на носу, все вокруг будто замолкало, а новогородцы старались потише скрипеть и плескать веслами, ловя катящиеся созвучия. Особенно Нежата. Застывая лицом, боярин впивался пальцами в борт. Если бы Лишний только догадывался, как неровно и больно каждый раз стучит его сердце…

Тот день выдался тихим, почти безветренным. Ладьи шли на веслах. Лишний очередной раз нашарил берестяной короб. Может, уже скоро Змеево море, а он то и дело мимо струн попадает! Ощупью пробравшись на нос, он бережно вытащил гусли, послушал, подкрутил колки, пустил пальцы по струнам… И услышал рядом голос Нежаты.

– Эй, Слепыш! Знаешь ли, где мы идем?

– Нет, боярин, – отозвался Лишний.

Голос благодетеля звучал резко, отрывисто. Недовольно.