Ревизор сразу взял верный тон. Он не нападал, а «оказывал содействие», указывая на реальные, но мелкие упущения, чтобы создать видимость объективности.

— Недостатки устраняются, товарищ бригадный комиссар, — ответил я, указывая на стереотрубу. — Предлагаю вам сначала оценить обстановку. Вон там, в полутора километрах, проходит вторая полоса обороны противника.

Уваров с некоторой неохотой прильнул к окулярам. В этот момент, как по заказу, наша артиллерия начала методичный обстрел только что разведанных целей. Земля содрогнулась, и по снежному полю впереди встали черные фонтаны разрывов.

— Что… что это? — спросил Уваров, отстраняясь.

— Корректируемый артиллерийский огонь по выявленным ДЗОТам и скоплениям живой силы противника, — пояснил я. — Благодаря разведданным, полученным ценой жизни двух разведчиков прошлой ночью, мы бьем не по площадям, а точно. Это и есть забота о красноармейце — сохранить его жизнь при штурме.

Комиссар кивнул, ничего не сказав, и снова посмотрел в трубу. Я продолжил:

— Вы справедливо отметили вопрос с питанием. Организованы полевые кухни, которые подвозят пищу максимально близко к передовой, но на острие удара, в штурмовых группах, бойцы получают усиленный сухой паек — шоколад, концентраты, сало. Потому что в траншее под огнем котелок не поставишь. Это тоже забота. А обморожения… Посмотрите на наших бойцов внизу.

Я указал в сторону окопов, где красноармейцы в новых белых маскхалатах поверх полушубков проверяли оружие.

— Валенки, стеганые брюки, рукавицы. Все это получено по моему личному требованию в обход части тыловых норм. Потому что старые нормы писались для парада, а не для войны в карельскую зиму. Интенданты, которые цеплялись за эти нормы, уже отстранены.

— Организаторская работа важна, — произнес Уваров. — Однако не менее важен моральный дух. Командиры докладывают, что вы отменили политбеседы в наступающих частях, заменив их исключительно техническими инструктажами.

— Товарищ бригадный комиссар, — сказал я, понизив голос, чтобы его слышали только мы, — лучшая политбеседа для красноармейца сейчас — это вид разбитого финского ДОТа, который он штурмовал и остался жив. Лучшая агитация — это уверенность, что его командиры знают, куда вести, и артиллерия подавила вражеский пулемет до того, как он поднялся в атаку. Они видят, что их жизнь не считается копеечной. Это и рождает тот самый «наступательный порыв», а не заученные лозунги в землянке. Однако если вы считаете иначе — я готов предоставить вам роту для проведения политзанятий. Прямо здесь, на переднем крае. Сейчас.

Я сделал паузу, давая ему осознать предложение — вести политбеседу под возможным минометным обстрелом. Уваров слегка побледнел и кашлянул.

— Моя задача — общая координация и контроль, товарищ комкор. Непосредственную работу ведут младшие политработники в частях. Я… принимаю к сведению ваш подход.

В этот момент к НП подбежал связной, весь запыхавшийся.

— Товарищ комкор! С передового наблюдательного пункта сообщают, что финны пытаются контратаковать силами до роты на стыке 245-го и 43-го полков! Просят огневой поддержки!

— Товарищ бригадный комиссар, извините, — сказал я и, повернувшись к командиру артиллерийского дивизиона, отдал приказ: — Цель: квадрат 42–51. Координаты от НП-4. Батарея, три снаряда, беглый огонь. Немедленно.

Через минуту над нашими головами с воющим звуком пронеслись снаряды. Вдалеке, у опушки леса, встали три земляных всплеска. Еще через минуту связной передал: «Контратака отбита. Противник отходит, неся потери».

Я повернулся к Уварову:

— Вот вам и партийно-политическая работа в действии. Уверенность бойцов в том, что их поддержат. Теперь, если позволите, мне нужно готовить окончательный прорыв второй полосы. Мои помощники предоставят вам все дополнительные сведения.

Уваров, явно подавленный скоростью и жесткостью происходящего, кивнул.

— Конечно, товарищ комкор. Я продолжу работу в штабе дивизии.

Он удалился вместе со своим адъютантом, стараясь идти уверенно по хлипкому настилу траншеи. Я видел, как он украдкой вытирает пенсне, запотевшие не от мороза, а от нервного напряжения.

— Думаете, отстанет, товарищ комкор? — тихо спросил комдив.

— Ненадолго, — ответил я. — Он выполнил формальность — «посетил передовую». Теперь будет писать отчет. И в нем будут и успехи, и «отдельные недостатки». Главное — он увидел, что здесь не до бумаг. А раз не до бумаг, то и его власть здесь формальна. Пока мы наступаем. Нам нужно сохранить этот темп.

Разведданные от пленного финского лейтенанта и ночных поисковых групп были наконец сведены воедино. Перед нами лежала детальная схема второй полосы обороны. Она была слабее первой, но и коварнее. Множество мелких, хорошо замаскированных ДЗОТов, минные поля, подготовленные позиции для фланкирующего огня.

— Классическая тактика изматывания, — хмуро сказал начальник разведки. — Они не ждут, что удержат нас надолго. Они хотят заставить нас заплатить за каждый метр кровью и временем, пока подтянут резервы из глубины или с севера.

— Тогда мы не будем играть по их правилам, — заявил я, обводя взглядом собравшихся командиров. — Мы не станем штурмовать эту полосу в лоб, рота за ротой. Мы ее срежем.

Все взгляды устремились на карту.

— Вот здесь, — я ткнул карандашом в стык между двумя узлами сопротивления, — разведка показала наименее сильную плотность огневых точек. Ширина — около восьмисот метров. Лесисто-болотистый участок, который они считали непроходимым для танков, но морозы сковали болота. И у нас есть «Комсомольцы».

«Комсомольцами» в корпусе называли легкие плавающие танки «Т-38», которые считались бесполезными для серьезного боя. Однако сейчас их малый вес и способность преодолевать сложный рельеф были преимуществом.

— Формируется усиленный танковый отряд из десяти «Т-38», каждый в сопровождении десанта автоматчиков из штурмовых групп. Их задача — ночью, без артподготовки, прорваться через этот участок. Не вступая в бой, обойти узлы сопротивления с фланга и выйти им в тыл. Одновременно с этим, — я перевел карандаш на основные укрепления, — после короткого, но мощного огневого налета, основная пехота атакует их в лоб, но не для того, чтобы немедленно взять, а чтобы сковать. Как только в тылу у финнов начнется паника от удара танкового отряда, лобовая атака переходит в решительный штурм. Артиллерия работает по следующему плану. Сначала по переднему краю, затем, по сигналу ракетой, переносит огонь вглубь, отрезая пути отхода.

В блиндаже повисла тишина. План был рискованным. Если отряд обнаружат раньше времени, его расстреляют в упор. Если пехота не сдержит финские гарнизоны, те развернутся и ударят танкам в бок.

— Смело, Георгий Константинович, — наконец сказал комдив Гореленко. — Очень смело, но если сработает…

— Если сработает, завтра к вечеру мы будем на подступах к главной полосе «V», а финны на этом участке будут либо уничтожены, либо начнут в панике отступать, — закончил я. — Готовность к четыре часам утра. Все вопросы по взаимодействию и связи утрясти до двух. Командир танкового отряда — ко мне, для постановки задачи лично.

Когда командиры разошлись, я остался у карты один. На кону было все. Не только успех операции, но и моя позиция перед Ставкой. Если эта атака провалится, Уваров получит в свои руки железный аргумент о «авантюризме», а Маленков и Мерецков — повод снять меня с должности и раздербанить корпус.

Если же сработает… тогда даже комиссар Уваров будет вынужден писать в отчете о «выдающемся мастерстве командования». В блиндаж вошел Трофимов с котелком дымящейся каши.

— Подкрепись, товарищ комкор. С утра не емши.

Я машинально взял котелок. Вкуса не чувствовал. Мысли были там, в ночном лесу, где десять легких танков и несколько десятков автоматчиков должны были решить судьбу тысяч.

Внезапно снаружи донесся приглушенный гул моторов, непохожий на наши. Затем — отдаленные взрывы где-то в глубоком тылу, за линией фронта. Я вышел из блиндажа. На небе, в разрывах облаков, мелькали огоньки — трассеры.