— Мне нужен полный медицинский архив вашей жены за последние годы. Все обследования, которые она проходила, в этой больнице или где-либо ещё. Амбулаторные карты, санаторные выписки, результаты профосмотров — всё, что можно найти. И мне нужен отдельный кабинет, где я смогу работать, не отвлекаясь на визиты Ерасова и его свиты.

Граф слушал меня, и я видел, как в его глазах, потухших и измученных, начинает теплиться что-то похожее на надежду — робкое, хрупкое пламя, которое так легко потушить и так трудно поддерживать.

— Вы получите всё, — сказал он глухим голосом, в котором больше не было ни высокомерия, ни графской спеси — только усталость и отчаяние. — Абсолютно всё, что попросите. Архивы, кабинет, помощников, если нужно. Что угодно.

Он посмотрел на жену — на её бледное, неподвижное лицо, на переплетение трубок и проводов, на монитор с медленно мигающими цифрами.

— Только найдите, что с ней происходит. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» далось ему тяжело — я видел, как он морщится, произнося его, как человек, который глотает горькое лекарство. Граф Минеев явно не привык просить, не привык говорить «пожалуйста» людям, стоящим ниже его по положению.

Но сейчас ему было всё равно — сейчас он был не графом, не аристократом, не влиятельным человеком со связями в Синоде. Сейчас он был просто мужем, который смотрел, как его жена умирает, и готов был на всё, чтобы её спасти.

— Я найду, — сказал я, и это прозвучало не как обещание, а как констатация факта, потому что другого варианта просто не существовало.

Мы вышли из палаты, и первое, что я увидел — Ерасова, который стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди и буравя нас взглядом, полным холодного презрения. Рядом с ним маячили двое молодых лекарей в белых халатах — его свита, его люди, его группа поддержки.

Граф не стал размениваться на вежливые предисловия.

— Ерасов, — бросил он, и в его голосе снова появился металл, который я слышал раньше. — Окажите господину Разумовскому полное содействие. Предоставьте ему отдельный кабинет и неограниченный доступ ко всем архивам больницы. Немедленно.

Магистр замер, и я наблюдал, как на его лице происходит едва уловимая трансформация — маска благожелательного лекаря на мгновение дала трещину, обнажив что-то тёмное и неприятное: то ли ярость, то ли страх, то ли ненависть, а скорее всего — всё вместе.

— Ваше сиятельство, — заговорил он медленно, с натянутой вежливостью человека, который изо всех сил сдерживается, чтобы не сказать то, что думает на самом деле. — Боюсь, я не могу выполнить эту просьбу. Господин Разумовский не является сотрудником нашего учреждения и не имеет законного права доступа к медицинской документации пациентов. Существуют определённые протоколы, правила защиты персональных данных, нормативные акты…

— Меня не волнуют ваши протоколы, — перебил граф, и его голос стал жёстче.

— Но законы Империи…

— Меня не волнуют законы.

Граф шагнул к Ерасову, сокращая дистанцию между ними до минимума, и магистр — я заметил это с мрачным удовлетворением — непроизвольно отступил на полшага.

— Этот человек будет работать в вашей больнице, — чеканил граф, буравя Ерасова взглядом. — Он получит всё, что попросит, — любые документы, любые архивы, любые ресурсы. А вы — вы обеспечите это. Или я обеспечу, чтобы вы никогда больше не работали лекарем нигде в этой Империи. Ни в столице, ни в провинции, ни в самой захудалой деревенской больнице на краю мира.

Несколько секунд они стояли друг напротив друга — граф и магистр, — и между ними будто искрило невидимое электричество, накопившееся за дни противостояния, взаимных обвинений и подковёрных интриг.

А потом что-то в Ерасове сломалось. Не в хорошем смысле — это была не капитуляция, не признание поражения. Это было что-то похожее на сброс маски, которую он носил всё это время, — и под ней обнаружилось лицо человека, загнанного в угол и готового кусаться.

— Тогда пускай сам и разбирается! — выплюнул он, и в его голосе прорезалась истерическая нотка. — Я не собираюсь ассистировать этому… этому провинциальному выскочке, который возомнил себя спасителем мира! Хотите, чтобы он рылся в архивах — пожалуйста! Но без моего участия!

Он развернулся на каблуках и пошёл по коридору прочь — быстрым, нервным шагом человека, который боится, что его остановят. Двое молодых лекарей переглянулись, замешкались на секунду и поспешили следом за своим шефом.

Граф смотрел им вслед, и на его лице медленно проступала багровая краска ярости.

— Охрана! — рявкнул он. — Догнать и задержать!

Двое амбалов у дверей реанимации дёрнулись было выполнять приказ, но Мышкин поднял руку, останавливая их.

— Ваше сиятельство, — сказал он негромко, но твёрдо. — Не стоит.

— Почему⁈ — Граф повернулся к нему, и в его глазах полыхала ярость человека, которому посмели перечить.

— Потому что Ерасов — магистр, заведующий кафедрой, у него связи в Гильдии и репутация, над которой он работал двадцать лет. — Мышкин говорил спокойно, как человек, привыкший иметь дело с разгневанными влиятельными людьми. — Если вы надавите на него сейчас, без законных оснований, будет скандал, будет расследование, будет война с медицинским сообществом. И всё это отвлечёт нас от главного — от вашей жены.

Граф стоял неподвижно, тяжело дыша, и я буквально видел, как в нём борются два импульса — желание растоптать человека, посмевшего ему перечить, и понимание того, что Мышкин прав.

— Чёрт с ним, — выдохнул он наконец, махнув рукой. — Пусть бежит. Этот город слишком тесен для нас двоих, и когда всё закончится, я с ним разберусь. Но не сейчас.

Он достал телефон, набрал номер и прижал трубку к уху.

— Алло? Георгий Андреевич? Это Минеев, прошу прощения, что беспокою в такой час.

Пауза — он слушал что-то на том конце линии.

— Да, да, я знаю, что поздно. Но у меня к вам просьба — вернее, даже не просьба, а требование. Мне нужно, чтобы вы оказали полное содействие одному моему консультанту. Да, здесь, в вашей больнице. Предоставьте ему кабинет, доступ к архивам, любые ресурсы, которые он запросит.

Ещё пауза.

— Его зовут Разумовский. Илья Григорьевич.

Я услышал, как на том конце что-то изменилось — какой-то возглас, вопрос. Граф криво усмехнулся.

— Да, тот самый. Именно так. Благодарю, Георгий Андреевич. Я знал, что могу на вас рассчитывать.

Он отключился и повернулся ко мне.

— Главврач ждёт вас, третий этаж, кабинет триста один. Он… — граф помедлил, — в курсе, кто вы такой. Репутация у вас, Разумовский, интересная.

Я молча кивнул, думая о том, что репутация — штука двуликая: она может открывать двери, но она же может и закрывать их, и иногда — навсегда.

Почему-то главврач решил меня проигнорировать. Его помощник передал, что я могу занять кабинет рядом с палатой Минеевой и туда же мне принесут все необходимые документы.

Это было стопроцентным влиянием Ерасова. Они не успели договориться между собой — отсюда и разница в реакциях. Но… пускай договариваются. Даже интересно будет посмотреть, что они будут делать и кто в итоге окажется главнее в этой больницы.

Кобрук и Мышкин отправились узнавать как там дела у Шаповалова, оставив меня разбираться во всем этом. И так было действительно лучше. Все, что мне нужно было сейчас — это сосредоточиться.

Кабинет, который мне выделил главврач Цыцканов — был небольшим, но уютным: письменный стол из настоящего дерева, кожаное кресло, несколько книжных шкафов вдоль стен, кофеварка в углу и большое окно, выходящее на больничный парк, где в сгущающихся сумерках одиноко раскачивались голые ветви деревьев.

Когда я вошёл сюда несколько часов назад, за окном ещё светило солнце. Теперь там была темнота, подсвеченная жёлтыми фонарями парковых дорожек, и моё отражение в стекле — усталый, помятый человек с покрасневшими глазами и тёмными кругами под ними.

На столе передо мной громоздились горы бумаг — результаты анализов за три года, распечатки заключений, копии выписок из разных медицинских учреждений. На экране компьютера застыло изображение КТ-скана — серые и белые тени органов, которые я рассматривал уже в сотый раз, пытаясь увидеть то, что до сих пор ускользало от моего внимания.