Туше. Намек понят.

— Филипп, — обратился он к старику, — проводите Илью Григорьевича в его покои. И распорядитесь насчет команды. Всех, кого он назвал — сюда. Немедленно. Если надо — силой.

— А если откажутся? — спросил Филипп Самуилович.

— Не откажутся, — голос Императора снова стал жестким, как сталь. — Объясните им, что это не просьба. Это приказ. Именем Императора.

Он направился к выходу, но в дверях остановился.

— Илья Григорьевич. Я знаю, что вы думаете обо мне сейчас. Но мне абсолютно плевать.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Император, он и есть Император.

— Пойдемте, — мягко сказал Филипп Самуилович. — Покои действительно великолепные. Вы удивитесь.

— Вряд ли. После всего случившегося меня уже сложно чем-то удивить.

Но я ошибался.

Филипп не соврал — апартаменты были не просто великолепны. Они были абсурдно роскошны. Три комнаты, каждая размером с мою квартиру в Муроме. Спальня с кроватью, на которой можно было бы устроить небольшой балет — четыре метра в ширину, с балдахином из темно-синего бархата и периной, в которой тонешь как в облаке. Кабинет — дубовые панели на стенах, камин из цельного куска белого мрамора, библиотека от пола до потолка, заставленная фолиантами в кожаных переплетах. Гостиная с панорамным окном на тот самый сад, который был виден из палаты Ксении.

— Это западное крыло, — пояснил Филипп, открывая тяжелые шторы. Солнечный свет ворвался в комнату, заиграв на хрустальных подвесках огромной люстры. — Полностью в вашем распоряжении. Звоните — и прислуга исполнит любое желание.

— Кроме желания выйти отсюда, — усмехнулся я.

— Кроме этого, да, — старик не стал притворяться. — Но поверьте, Илья Григорьевич, это для вашей же безопасности. Император не преувеличивал насчет врагов. Слишком многие заинтересованы в смерти Ксении.

— Почему? — я опустился в кресло. Мягкое, удобное, засасывающее как трясина. — Она же бастард.

Филипп Самуилович одобрительно посмотрел на меня и подошел к бару — да, тут был и бар, полный хрусталя и бутылок с дорогим алкоголем — налил себе в бокал коньяка. Мне предложил жестом, я отказался.

— Я не сомневался, что вы все поймете. Видите ли, мертвый бастард — это проблема. Живой бастард — это инструмент. Ее можно выдать замуж за нужного человека. Можно использовать как заложницу. Можно шантажировать Императора ее безопасностью.

Он сделал глоток, поморщился — коньяк был крепким.

— Но главное — живая Ксения делает Императора уязвимым. Он сильно любил ее мать, но она была ему не по статусу и умерла при родах. Это стало для него большой потерей и всю свою любовь он отдал дочери. Любит ее больше жизни. Готов на все ради нее. А правитель, у которого есть слабость — это подарок для заговорщиков. Мертвая Ксения…

Получается, в этом мы похожи с Императором, мы бережем свои слабости.

— Сломает его, — закончил я за Филиппа Самуиловича.

— Именно. Сломленный отец — слабый правитель. А слабого правителя легко свергнуть. Особенно если у тебя есть армия, деньги и права на престол.

Грязная, циничная, кровавая политика. И посреди всего этого змеиного клубка — четырнадцатилетняя девочка, которая ни в чем не виновата. Которая просто хочет жить.

Следующие два дня тянулись странно. Время словно загустело, как патока. Минуты превращались в часы, часы — в дни.

Я изучал медицинские данные до рези в глазах. Строил трехмерные модели ствола мозга на основе МРТ-снимков, рисовал схемы оперативных доступов, рассчитывал углы входа зонда. И проводил время с Ксенией.

Она оказалась удивительным собеседником. За внешней хрупкостью скрывался острый, как скальпель, ум и едкое, самоироничное чувство юмора.

— Знаете, господин лекарь, что самое смешное в моей ситуации? — спросила она как-то вечером, когда я читал ей вслух.

— Что?

— Я прочитала больше книг о путешествиях, чем иной путешественник за всю жизнь. Знаю названия всех морей — Средиземное, Черное, Красное, Желтое, даже море Лаптевых, хотя кто такой этот Лаптев, я не помню. Могу по памяти нарисовать карту любого побережья — вон, на потолке, видите? Это Скандинавия. Я сама нарисовала. Ну, продиктовала художнику, что где рисовать.

Действительно, на потолке ее палаты была детальная, точная карта с фьордами и заливами.

— Но я ни разу не видела настоящего моря. Ни разу не трогала песок — он правда такой, как пишут? Мелкий, сыпучий, просачивается сквозь пальцы? Ни разу не пробовала морскую воду — правда ли она настолько соленая, что щиплет язык?

— После операции увидишь, — пообещал я, откладывая книгу. — И потрогаешь. И попробуешь.

— Если выживу.

— Выживешь.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты упрямая, — сказал я с улыбкой. — Как твой… дядя Саша.

Слово «отец» так и просилось на язык, но я сдержался. Не мое дело. Мое дело — сделать так, чтобы она увидела это прекрасное море.

— А упрямые не сдаются, — закончил я. — Они вцепляются в жизнь зубами и не отпускают.

Она улыбнулась. Грустно, но с надеждой.

— Он очень хороший, знаете? Дядя Саша. Всегда был рядом, сколько я себя помню. Приносил игрушки, когда я была маленькой. Читал сказки — у него красивый голос, глубокий. Учил играть в шахматы — я у него даже выигрывала иногда, хотя подозреваю, он поддавался.

Ее взгляд затуманился воспоминаниями.

— Когда мне было восемь, я спросила, почему у меня нет мамы. Все дети говорили о мамах, а у меня ее не было. Он тогда… я никогда не видела, чтобы взрослый человек так плакал. Обнял меня и просто плакал, молча. А потом рассказал о ней. О том, какая она была красивая, добрая, умная. Показал портрет — я храню его рядом с собой.

— Можно взглянуть?

Она кивнула в сторону тумбочки. Я осторожно открыл ящик, достал небольшую миниатюру в овальной серебряной рамке. С портрета на меня смотрела молодая женщина с живыми, смеющимися глазами. Темные волосы, тонкие черты лица, чуть грустная улыбка. Красивая. И сразу стала понятно на кого похожа дочь.

— Единственное, что меня огорчает… — Ксения замялась.

— Что?

— Он не дает мне видеться с друзьями. Говорит, это опасно. Слишком опасно.

Она попыталась пожать плечами — вышло только легкое подергивание.

— Раньше они приходили — дети придворных, мои ровесники.

Ее голос стал тише.

— А потом я заболела. И их перестали пускать. Уже больше года я не видела никого, кроме лекарей, учителей и дяди Саши. Иногда мне кажется, что я не больна, а заключена. Что эта палата — не больничная, а тюремная камера.

Бедная девочка. Как будто паралича и смертельного диагноза мало — еще и тотальное одиночество. Ее заперли, чтобы защитить тайну Императора. Принесли ее детство, ее дружбу, ее последние радости в жертву политике.

— Это временно, — сказал я, хотя сам не очень в это верил. — После операции все изменится.

— Вы правда в это верите? — она посмотрела на меня своими серыми глазами-сканерами. Глазами отца.

— Стараюсь верить.

На второй день привезли Артема.

Я сидел в своем роскошном кабинете, в сотый раз просматривая трехмерную модель ствола мозга, когда дверь распахнулась без стука.

— Ни хрена себе хоромы!

Знакомый голос заставил меня вскочить. Артем стоял в дверях, ошарашенно озираясь по сторонам.

— Илюха, ты что — в лотерею выиграл? Или банк ограбил?

— Хуже, — я шагнул к нему и обнял. Крепко, по-мужски. — Сел в золотую клетку.

— В смысле?

Артем отстранился, внимательно меня разглядывая. Я, как лекарь, тут же отметил — он похудел. Темные круги под глазами, щетина, похоже, уже дневная. Не выспался, не поел нормально.

— Ну что, как тебе императорский эскорт? — спросил я, усаживая его в кресло.

— А то ты не знаешь! Среди ночи — три часа, мать их! — в дверь ломятся. Люди в черном, без опознавательных знаков. «Артем Воронов? Собирайтесь, поедете с нами». Я было дернулся, думал, арестовывают за что-то. А они: «По приказу Императора». Императора!