— Да. Он всегда говорит, что упрямство — его фамильное проклятие. Он не умеет сдаваться. Даже когда надо.

Из динамика донесся тихий вздох Императора. Печальный. Усталый. Полный бесконечной любви.

В этот момент в палату бесшумно вошла медсестра и положила на прикроватный столик толстую, пухлую папку с историей болезни.

— Тогда начнем, — сказал я, открывая первую страницу. — Расскажи мне, как все началось. С самого начала. Каждую мелочь, которую помнишь.

Ксюша говорила медленно, с частыми паузами, чтобы отдышаться. Я не торопил — время сейчас было на нашей стороне. Чем больше деталей, тем точнее диагноз.

— Сначала просто уставала, — начала она. — Это было… два года назад? Да, точно два. Весной. Мы были на даче. Я любила кататься на велосипеде, могла часами гонять по парку. А тут… после получаса уже задыхалась. Думали — переходный возраст. Растет организм, перестраивается.

Я делал пометки в своем мысленном блокноте. Утомляемость. Начало в двенадцать лет. Прогрессирующая неврологическая симптоматика.

— Потом стали не слушаться пальцы на левой руке, — продолжила Ксюша. — Сначала мизинец. Я играю… играла на фортепиано. На этюде Шопена заметила — мизинец не попадает по клавишам. Промахивается. Учительница ругалась, думала, я ленюсь практиковаться.

Начало асимметричное, с дистальных отделов — мелкие мышцы кисти.

— Больно было?

— Нет, — она покачала головой. Минимальное движение, но я заметил. — Было не больно. Просто… тело как будто становилось чужим. Деревянным. Знаете, как когда отсидишь ногу? Вроде она есть, но не чувствуешь. Только это не проходило.

Парестезии без болевого синдрома. Классика для нейродегенеративного заболевания. Я листал медицинскую документацию параллельно с ее рассказом.

МРТ головного и спинного мозга — десяток снимков за два года. КТ с контрастом. Позитронно-эмиссионная томография. Электромиография, игольчатая и стимуляционная. Биохимия крови — сотни анализов, от банального общего до редчайших генетических маркеров.

Консультации… Ого, кого тут только не было. Профессор Сидорчук — светило неврологии. Академик Неволин — нейрохирург с мировым именем. Даже иностранцы — доктор Вульф из Вены, профессор Морияма из Токио.

И все они, на разных языках, разными терминами, писали одно и то же.

«Прогрессирующий идиопатический бульбарный паралич. Этиология неясна. По клинической картине соответствует боковому амиотрофическому склерозу, ювенильная форма. Прогноз абсолютно неблагоприятный».

БАС. Болезнь Лу Герига. Приговор. Смертный приговор, отсроченный на пару лет. Жестокая, неумолимая болезнь, которая превращает человека в запертого в собственном теле узника, пока не откажут дыхательные мышцы. Они поставили диагноз-исключение. Когда не знаешь, что это, но симптомы похожи — ставь БАС. Проще всего.

— Самое страшное было потом, — голос Ксюши вернул меня к реальности. — Когда я поняла, что не могу позвать маму.

Она замолчала. В ее серых глазах блеснули слезы, но она упрямо сдержалась, не давая им скатиться по щекам. Фамильная черта.

— Я проснулась ночью. Хотела пить. Не смогла встать. Попыталась позвать, но… голоса не было. Я кричала, но никто не слышал. Потому что я не кричала. Только думала, что кричу.

— Двуногий, — тихо, на удивление серьезно, сказал Фырк. — Это жестоко. Это… даже я не буду шутить. Это просто жестоко.

Ррык молча кивнул своей огромной головой, выражая согласие.

Я продолжал изучать снимки. МРТ показывала обширное, диффузное поражение ствола мозга.

Размытое, без четких границ. Как будто кто-то пролил кислоту на нежную нервную ткань. Хирургически неоперабельно. Слишком глубоко, слишком обширно, слишком близко к жизненно важным центрам дыхания и сердцебиения.

Но что-то было не так. Что-то в этой идеально выстроенной картине не сходилось.

— Ксюша, — я отложил снимки. — У тебя был зуд? Кожный зуд, без видимой причины?

Она удивленно моргнула.

— Да. Но лекари сказали, это от лекарств. Побочный эффект.

— А головокружения? Особенно по утрам?

— Были. Но редко.

— Изменение вкуса? Металлический привкус во рту?

Она задумалась, нахмурив тонкие брови.

— Да… был. Месяца три назад. Все казалось горьким. Даже сахар.

Зуд. Головокружение. Дисгевзия. Это не БАС. Это вообще не похоже на БАС. Это симптомы поражения… чего? Центральной нервной системы, да. Но не только двигательных нейронов. Это что-то системное. Что-то, что затрагивает весь организм.

Я снова взглянул на анализы. Потом на снимки. Потом опять на анализы. Кусочки пазла начинали складываться. Но картина получалась… неправильная. Абсурдная.

— Ксюша, сожми мою руку. Так сильно, как сможешь.

Она посмотрела на свою неподвижную левую руку, потом на меня. В ее глазах плеснулось такое отчаяние, что у меня сжалось сердце.

— Я не могу. Вы же видите. Я ничего не могу.

— Я знаю, — я осторожно взял ее руку в свои. Кожа была теплой, живой. Пульс на лучевой артерии прощупывался отчетливо. Кровообращение в норме. — А теперь попробуй просто подумать об этом. Очень сильно. Представь, как ты сжимаешь мою руку. Визуализируй. Каждую деталь, каждое мышечное усилие.

Она закрыла глаза. Сосредоточилась. Ее лоб покрылся мелкими капельками испарины от невидимого усилия.

Я тоже закрыл глаза и активировал Сонар.

Мир взорвался информацией. Потоки данных хлынули в мозг, перегружая сознание. Температура тканей. Электрическая активность нейронов. Скорость химических реакций. Микровибрации мышечных волокон.

И я почувствовал.

Не движение. Нет. Но импульс. Слабейший, микроскопический всплеск нервной активности. Сигнал родился в моторной коре ее головного мозга, пронесся через спинной мозг, добрался до плечевого сплетения, пробежал по срединному нерву, достиг мышц-сгибателей предплечья…

И погас. Не прервался. Не исчез. Именно погас. Как будто наткнулся на невидимую, вязкую стену, которая поглотила всю его энергию в точке нервно-мышечного синапса.

Это не дегенерация нейронов! Нейроны целы! Сигнал проходит! Проблема не в «проводке». Проблема в «приемнике»! Что-то блокирует передачу сигнала от нерва к мышце!

Я резко открыл глаза. Сердце колотилось как бешеное от сделанного открытия.

— Двуногий? — встревоженно пискнул Фырк у самого уха. — Ты чего?

Я не ответил. Смотрел на руку Ксюши в своих ладонях. Потом перевел взгляд на Императора за стеклом. Он напрягся, подался вперед, почувствовав, что что-то изменилось.

— Ксюша, — сказал я медленно, взвешивая каждое слово. — Мне нужно провести еще несколько тестов. Это может быть неприятно, но очень важно. Ты доверяешь мне?

— Да, — ответила она без малейших колебаний.

Следующие полчаса я методично проверял каждый нерв. Каждый рефлекс. Каждый проводящий путь. Я использовал Сонар на пределе возможностей, игнорируя тупую, ноющую боль, которая начала зарождаться в висках от перенапряжения.

И с каждым тестом картина становилась яснее. И страннее.

Локтевой нерв — сигнал проходит. Лучевой — проходит. Седалищный… тоже. Все магистральные пути были целы. Сигналы шли от мозга к мышцам, но что-то их блокировало. Что-то не давало им дойти до цели. «Блокпосты» стояли на самых последних метрах, на конечных станциях.

Это не БАС. Точно не БАС.

При боковом амиотрофическом склерозе мотонейроны умирают. Необратимо. Окончательно. Нервный путь разрушается, как взорванный мост. И восстановить его невозможно.

А здесь… здесь мост был цел. Просто кто-то опустил на нем шлагбаум. Не давал сигналам проходить.

Но что? И главное — почему никто из десятков светил этого не заметил раньше?

Я снова взглянул на стопку снимков МРТ. На то самое размытое пятно в стволе мозга, которое все сочли очагом дегенерации.

Подождите-ка. Я поднес снимок к яркому свету лампы. Присмотрелся внимательнее, почти касаясь пленки носом.

Пятно было… слишком правильным. Слишком симметричным. Природа, болезни, опухоли — они хаотичны, асимметричны, они растут, как им вздумается. А это пятно было почти идеально овальным.