— Слушаю вас, Георгий Константинович. Здравствуйте!

— Добрый вечер, товарищ Берия! Мне нужно срочно с вами поговорить.

— Докладывайте. Как ваши успехи на перешейке?

— Первая полоса линии Маннергейма прорвана. Войска вышли ко второй, но я звоню не по этому поводу. Возникли проблемы с поставками американского оборудования. Первая партия застряла в Швеции. Посредники нервничают из-за начала войны, требуют дополнительных гарантий.

С другой стороны провода послышался тихий, сухой смешок.

— Гарантий… И наш посредник, наверное, тоже занервничал? Дал понять, что его собственное положение пошатнулось?

Нарком внутренних дел был в курсе. И, конечно, знал больше меня.

— Да. Он здесь. Просил… обратить внимание на его положение.

— Его положение, Георгий Константинович, зависит от одного — его полезности для нас. И от ваших успехов. Каждая взятая вами высота — лучшая гарантия для него и для его шведских дружков. Передайте ему это, если он снова объявится. Что касается оборудования, мы нажмем на свои рычаги во Внешторге. Груз на месте не останется.

Тон Лаврентия Павловича был отстранено деловым, но в нем сквозило напоминание о том, что Зворыкин — инструмент, не более.

— Вас понял, — коротко сказал я. — Но если инструмент сломают те, кто не в курсе его предназначения, все поставки встанут.

— За инструментом присмотрят, — парировал Берия, и в его голосе впервые за время этого разговора прозвучала сталь. — Ваша задача — бить финнов. Сильно и быстро. Чем быстрее вы возьмете Выборг, тем меньше вопросов возникнет у иных товарищей ко всем нам. Покажите результат — и все нестыковки, все «сомнительные связи» будут списаны на военную необходимость. Не покажете… — он сделал многозначительную паузу, — тогда придется искать крайних. И они найдутся. И на перешейке, и здесь.

Он говорил предельно ясно. Мне давали карт-бланш на победу, но он был выписан кровью наших бойцов и командиров, и под мою личную ответственность. В случае провала Зворыкин станет первой жертвой, а я — второй.

— Результат будет, — отчеканил я.

— Ждем. Связь прерву я.

Щелчок в трубке прозвучал как приговор. Разговор закончился. Я положил трубку. Тишина в комнате спецсвязи стала давящей. Берия не просто дал указания. Он четко обозначил расклад, по которому я и Зворыкин были теперь в одной лодке.

Его безопасность и моя репутация зависели от одного — скорости и мощи нашего наступления. Война на перешейке стала не только военной операцией, но и заложницей большой политической игры.

Теперь от каждого моего приказа зависели не одни лишь жизни бойцов, но и судьба человека, сидевшего сейчас, наверное, в такой же казенной комнате, только в Москве. И моя собственная судьба.

Аэродром под Гатчиной

Рассвет застал меня на летном поле. Воздух был леденящим, винты истребителей прихвачены инеем. Меня проводили в здание КП, где командир отдельной разведывательной авиаэскадрильи показал мне вчерашние аэрофотоснимки.

Они были разложены на столе, как мозаика, когда отдельные фрагменты постепенно складываются в общую картину. На них было много «белых пятен» — подробности скрывала облачность, дым пожаров и кроны хвойный деревьев.

— Видите, товарищ комкор, — произнес майор, поводив заточенным карандашом, — тут лес, тут тень от холма. Наверняка что-то есть, но что именно — загадка. Нужен идеальный свет. Низкое солнце, длинные тени.

— А какие сегодня прогнозируются условия? — спросил я.

Он взял в руки метеосводку.

— Можно сказать — идеальные. Ветер к двенадцати часам сменится на северо-западный, унесет дым. Облачность высокая. Солнце после полудня даст нужную подсветку. Тени протянутся метров на сорок. Если ДОТы есть — они проявятся как на рентгене.

— Поднимайте все, что может лететь, — отдал я приказ. — Не тройками, а всей эскадрильей. Перекрыть весь участок от Сестрорецка до Ладоги. Высота — предельно допустимая для детальной съемки. Без единого выстрела по земле. Только фотосъемка.

Небо над Сумма-Хотиненом

Ведущий группы авиаразведки, капитан Гаврилов, на многоцелевом «Р-10», вел свою эскадрилью строго по маршруту. Солнце, слепящее и холодное, стояло низко над лесом, отбрасывая от каждой ели, каждого валуна длинную, резкую тень.

Благодаря им поверхность земли проступала в мельчайших деталях. Вот она, линия Маннергейма. Не просто цепь траншей и прочих оборонительных сооружений, а четкая, геометрически правильная полоса — главный рубеж.

И на ней, будто прыщи на коже, проступали темные, правильные прямоугольники и круги с крошечными черными точками-амбразурами — ДОТы и ДЗОТы. Не предполагаемые, а существующие.

Капитан щелкнул тумблером — фотоаппарат АФА-17 начал свою работу, автоматически делая снимки с перекрытием. То же самое сделали и другие пилоты эскадрильи. Теперь все зависело от работоспособности камер, установленных на других самолетах.

Дальше тянулись неестественно ровные ряды точек и черточек. Это были противотанковые надолбы, а также — зигзаги траншей и ходов сообщения. А там, на опушках леса, чуть в глубине виднелись квадратные затемнения, прикрытые сетками.

Это были вражеские артиллерийские позиции. И странные, ломаные линии на снегу перед траншеями вполне могли быть проходами в минных полях, оставленными для передвижения своих подразделений в случае контратаки.

Данный участок финских оборонительных сооружений был сфотографирован и «Р-10» капитана Гаврилова лег на обратный курс. За ним, как лебединая стая, потянулись остальные, их камеры запечатлевали назначенные им участки.

Фотолаборатория, Ленинград

В полутемной комнате пахло проявителем и кислотами. Десятки рук работали без отдыха. Снимки проявляли, сушили, и сразу же, еще влажные, несли в соседний зал — огромную комнату со столами, сдвинутыми в один большой щит.

Там уже ждали лучшие картографы и топографы округа, несколько приглашенных гражданских специалистов из Геодезического института и сотрудники разведки. На столах начали складывать гигантскую, общую карту.

Снимок к снимку, квадрат к квадрату. Микроскопы, лупы, тонкие иглы для проколов. Карта постепенно обрастала деталями. Это было уже не полотно с условными знаками и вопросительными знаками. Это был портрет вражеской линии обороны, снятый сверху.

Каждый ДОТ имел теперь свой номер, свои координаты в прямоугольной проекции. Были видны не только основные, но и запасные артпозиции, наблюдательные пункты на деревьях, даже тропы между укреплениями.

Все это я узнал, когда в вошел в зал, где происходила окончательная сборка фотомозаики. Полковник из разведотдела, глаза которого были красными от бессонницы, встретил меня у входа.

— Георгий Константинович, смотрите, — он ткнул пальцем в один из квадратов. — Здесь, между «Миллионером» и «Поппиусом». На старых картах чистое поле. А на снимке — свежие выемки грунта. С вероятностью 90 % — строящийся ДОТ, не введенный в строй. Или ложная позиция.

— И там, и там, — добавил другой сотрудник, указывая на фланги, — видите эти правильные ряды точек? Минные поля. И вот тут — проходы. Значит, они планируют контратаки именно с этих направлений.

Это было уже кое-что. На глазах карта укрепрайона противника обретала реалистичность. После тщательного анализа, она могла рассказать не только о том, где засел противник, но и о том, как он думает, куда готовится бить.

Прошло еще несколько часов, и передо мной на столе лежала уже не фотомозаика, а чистая, подробная оперативная карта. На ней не было ни одного «предположительно». Были точные координаты. Каждый квадрат, каждый рубеж был «оцифрован» для артиллерии.

Теперь ее следовало доставить на позиции наших войск, что и было поручено делегатам связи. С аэродромов снялись несколько скоростных самолетов. И в одном из них в качестве пассажира находился я.