Дуга аорты, массивный плечеголовной ствол, подключичные артерии. Тонкостенные, хрупкие безымянные вены, полноводная верхняя полая вена.

Заденешь любой из них — и получишь фонтан алой или темной крови. Секунды на реакцию. Либо ты успеешь пережать, либо пациентка истечет кровью прямо на операционном столе.

Под кончиками пальцев, через металл зажима, он почувствовал изменение текстуры тканей. Плотные, отечные, почти деревянные, и неестественно горячие.

И почти сразу же — характерный запах гнойного воспаления.

— Гнойник, — тихо, почти для себя, констатировал Шаповалов. — Большой. Сантиметров пять в диаметре, не меньше. Готовьте отсос, сейчас буду вскрывать.

— Давление сто десять на семьдесят, — тут же доложил анестезиолог Голицын. — Пульс девяносто. Сатурация девяносто четыре процента.

«Пока что стабильна. Но это только пока. Вскрытие гнойника — это всегда лотерея. Может, не произойдет ничего. А может — разовьется тяжелейший токсический шок от массивного всасывания продуктов распада в кровь».

Он взял острый конец зажима Микулича и аккуратно, но сильно проколол плотную стенку гнойника.

И в этот самый момент случилась катастрофа.

Из раны, вместо ожидаемой порции густого, желто-зеленого гноя, хлынула кровь. Не алая, пульсирующая артериальная — темная, почти черная венозная.

Но ее было много.

Очень, очень много.

— ЧЕРТ! — выругался Голицын из-за своей ширмы. — Давление падает! Восемьдесят на пятьдесят! Семьдесят на сорок! Мастер Шаповалов, у нас массивное кровотечение!

— Откуда⁈ — Рыбников запаниковал, его руки, державшие крючки, задрожали. — Мы же были далеко от крупных сосудов! Игорь Степанович, что происходит⁈

Безымянная вена.

'Должно быть, только она. Гнойный, некротический процесс просто расплавил ее стенку — классическое аррозивное кровотечение.

Не моя ошибка — это непредвиденный подарок от самой болезни. Гной разъедает живые ткани, как концентрированная кислота, и иногда, в самых тяжелых случаях, добирается до крупных сосудов'.

Его мозг, разогнанный адреналином, работал на пределе, просчитывая варианты за считанные доли секунды.

Вариант первый: паника. Начать кричать, требовать какие-то другие инструменты, хаотично, вслепую, пытаться остановить хлещущую кровь. Результат — гарантированная смерть пациентки в течение ближайших двух минут.

Вариант второй: действовать строго по протоколу. Немедленная конверсия — переход на широкую стернотомию. Взять пилу, распилить грудину, получить широкий, удобный доступ, найти и ушить дефект.

Но…

Пациентка уже в глубоком шоке. Давление стремительно падает. На стернотомию, даже самую быструю, нужно минимум пятнадцать-двадцать минут. Она не проживет и пяти.

Вариант третий: в стиле этого проклятого Разумовского. Попытаться остановить кровотечение через тот минимальный, неудобный доступ, который уже есть. Вслепую. На ощупь.

Полное, чистое безумие?

Да.

Но, кажется, это ее единственный шанс.

— Игорь Степанович! — медсестра Галина почти кричала. — Что делать⁈ Готовить стернотом⁈ Пилу⁈

— Пульс сто сорок! — орал Голицын. — Она в глубоком шоке! Мы ее теряем!

Решение. Нужно было принять решение. Сейчас. Прямо сейчас.

Шаповалов на долю секунды закрыл глаза.

— ТИХО! — рявкнул Шаповалов так, что, казалось, все в операционной вздрогнули и замерли. — Всем молчать и не паниковать! Это приказ!

Его собственный голос вдруг стал абсолютно спокойным, холодным, без малейшей тени эмоций. Даже он сам этому удивился.

— Ассистент, возьми длинный отсос. И убирай кровь из раны непрерывно. Не останавливайся ни на секунду. Сестра, подай мне сосудистый зажим Сатинского, самый длинный, какой у нас есть. Нет, давай сразу два. И сосудистый шовный материал — пролен четыре ноль на атравматической игле. Быстро, но без суеты.

— Но как вы собираетесь… — начал было Рыбников.

— Работай и молчи! — отрезал Шаповалов. — Голицын! Эритромассу! Срочно! Две единицы! И норадреналин в максимальной дозе! Держи ее давление любой, абсолютно любой ценой!

— Есть! — Голицын, услышав четкие, профессиональные команды, тоже переключился в боевой режим. — Вика! Кровь из холодильника! Живо!

Началась работа.

Рыбников длинным, тонким отсосом непрерывно эвакуировал из раны кровь. Шаповалов длинными, почти полуметровыми инструментами — практически вслепую — искал в этой кровавой каше источник кровотечения.

«Где же ты, сука? Где эта проклятая дыра? Безымянная вена идет справа налево, впадает в верхнюю полую. Если гнойник был здесь, значит, дефект должен быть… Примерно… Вот тут…»

Анатомия. Тридцать лет назад он зубрил ее как проклятый, ночи напролет просиживая в анатомичке. Кости, мышцы, сосуды, нервы. Думал тогда — зачем мне нужны все эти мельчайшие подробности? А теперь эти подробности спасали жизнь.

Нащупать края дефекта…

Не видеть — чувствовать.

Турбулентность потока вытекающей крови, изменение давления на самые кончики пальцев, передаваемое через сталь. Вот… что-то есть… рваные, неровные края… это оно!

Длинный, изогнутый зажим Сатинского нырнул в самую глубину раны. Вслепую. Как рука тонущего, отчаянно хватающая соломинку в темной, мутной воде.

Зажим сомкнулся. Кровотечение заметно уменьшилось, но не прекратилось полностью.

— Еще один зажим! — скомандовал Шаповалов. — И немедленно готовьте иглодержатель с длинными браншами! Галина, ты будешь подавать мне шовный материал по моей команде!

— Давление шестьдесят на тридцать! — крикнул Голицын. — Критическое!

— Держи его! — Шаповалов не отрывался от раны. — Адреналин вводи, если потребуется! Но держи!

Второй зажим. Потом третий. Кровотечение практически остановлено, но это была лишь временная мера. Зажимы не могут стоять на крупном сосуде вечно.

— Шовный материал! — скомандовал Шаповалов.

Галина подала длинный иглодержатель с уже зажатой в нем тонкой, изогнутой иглой. Ее руки, заметил Шаповалов, не дрожали. Старая гвардия. Видела в своей жизни всякое.

А теперь самое сложное.

Ушить дефект крупной вены на глубине пятнадцати сантиметров, длинными, неудобными инструментами, практически вслепую. Это было все равно что пытаться вышивать крестиком в толстых сварочных рукавицах с завязанными глазами.

Но выбора не было.

«Либо я это сделаю, либо она умрет».

Вероника стояла передо мной, нервно теребя край своего фартука — этот жест я замечал за ней только в моменты запредельного волнения.

Что еще? Что, черт возьми, могло случиться еще?

— Вероника, не тяни, пожалуйста, — я старался, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно, хотя внутри все сжалось в тугой узел. — Что там за новости? Говори прямо.

Она сделала глубокий вдох, набирая в легкие побольше воздуха, как перед прыжком в воду. Посмотрела мне прямо в глаза, потом быстро отвела взгляд к окну, где за стеклом бушевал ветер, и снова посмотрела на меня.

— Папа… папа едет к нам в гости. Завтра утром приезжает.

Я моргнул. Потом еще раз, пытаясь переварить и осмыслить эту, казалось бы, простую фразу.

Ее отец? Серьезно? Из всех возможных катастрофических вариантов — от «у меня, кажется, будет двойня» до «мне предложили новую, секретную работу в столице» — внезапный визит тестя был, пожалуй, самым неожиданным.

Фырк, который до этого невидимо дремал на спинке дивана, тут же фыркнул у меня в голове:

— Вот это поворот! Алкаш-папаша решил внезапно вспомнить о существовании блудной дочери? Интересно, денег приехал занимать или прощения просить?

— Т-с, — мысленно оборвал его я. — Не преувеличивай.

Вероника все еще испуганно смотрела на меня.

— Твой отец? — переспросил я вслух, хмурясь. — Но… вы же практически не общаетесь. Или я чего-то не знаю?

Вероника молча кивнула, опускаясь рядом со мной на табурет. Ее колено легонько коснулось моего — теплое, но все еще дрожащее от сдерживаемого волнения.