Величко застыл с отсосом в руке, с ужасом глядя на вытекающее в рану содержимое. Его лицо стало белым как мел, руки мелко дрожали. Он впал в ступор.

Паника — главный враг хирурга. От нее умирает больше пациентов, чем от скальпеля.

Ситуация: перфорация полого органа, выход содержимого в брюшную полость, начало эндотоксического шока.

Задача: ограничить контаминацию, стабилизировать пациента, ушить дефект.

Действовать. Быстро, четко, по протоколу.

— ТИХО! — рявкнул я. Мой голос, усиленный акустикой операционной, прозвучал как удар хлыста и заставил всех замереть. — Без паники!

Я мгновенно перешел в режим командира.

— Артем, держи давление! Вводи дофамин!

— Лебедев, кишечный зажим Микулича на приводящую петлю кишки! Быстро!

Затем я повернулся к застывшему Величко.

— ВЕЛИЧКО! — мой окрик вывел его из ступора. — Соберись! Аспиратор! Живо! И не просто суй его в рану, а работай! Осушай операционное поле! Мне нужна видимость.

Мой окрик подействовал на Величко как удар дефибриллятора. Он встряхнулся, выходя из ступора, и схватил рукоятку аспиратора покрепче.

Но дальше произошло то, чего я никак не ожидал.

Вместо того чтобы слепо начать откачивать грязное содержимое, заливавшее рану, он бросил трубку отсоса на столик и схватил с полки целую пачку больших марлевых салфеток.

— Что ты делаешь⁈ — в панике крикнул Лебедев. — Откачивай, идиот!

Но Величко его не слышал. Быстрыми, точными, почти автоматическими движениями он начал плотно обкладывать стерильными салфетками зону перфорации, создавая аккуратный белый барьер между поврежденной кишкой и остальной, пока еще чистой, брюшной полостью.

Черт возьми! Он отграничивает инфекционный очаг! Создает барьер, чтобы кишечное содержимое не распространилось дальше! Это первый, самый важный и самый правильный шаг при начинающемся перитоните! Откуда он это знает?

— Ого! — с шоком и уважением пискнул Фырк. — «Хомяк»-то с мозгами! Он же сейчас спасает всю операцию!

Закончив с барьером, Величко снова взял в руки аспиратор и начал методично, сектор за сектором, осушать операционное поле, но теперь уже только внутри созданного им «колодца» из салфеток.

— Так, Илья? — спросил он, не отрывая взгляда от раны. Его голос дрожал, но в нем звучала неожиданная уверенность. — Ты же нас учил — при перфорации полого органа первое и главное — немедленно отграничить очаг контаминации!

Учил. Говорил об этом как об аксиоме.

Я был уверен, что они пропустили это мимо ушей, думая о пиве и ужине. А он… он не просто услышал. Он запомнил.

И в критической ситуации, когда даже опытный хирург Лебедев запаниковал, его мозг, минуя страх, выдал единственно верный алгоритм.

Молодец, Величко. Просто молодец.

— Отлично, Семен, — мой голос прозвучал ровно, с ноткой профессионального одобрения. — Абсолютно правильно. Продолжай в том же духе.

Благодаря его действиям, у меня появилось относительно чистое операционное поле. Я смог оценить масштаб повреждений. Разрыв слепой кишки был около трех сантиметров в длину. Края рваные, сероватого цвета, некротизированные. Стенка кишки вокруг была дряблой и отечной.

Простое ушивание здесь приведет к стопроцентной несостоятельности швов через пару дней. Нужна резекция нежизнеспособного участка.

— Валентина, скальпель! — я снова перешел в режим командира. — Лебедев, зажимы на сосуды брыжейки!

— Ты что… ты что собираешься делать? — испуганно спросил Лебедев, глядя на меня.

— Резекцию участка слепой кишки с наложением анастомоза «конец в конец», — объявил я план.

— Но это же… у восьмидесятидвухлетнего старика! При его состоянии! Это огромный объем операции!

— Другого выхода нет, — отрезал я. — Ушивание здесь — это просто отложенный смертный приговор. Семен, продолжай отсасывать! И меняй салфетки, как только они пропитаются! Не дай ни одной капле попасть за барьер.

Следующий час был одним из самых напряженных в моей практике за последнее время.

Сначала я полностью мобилизовал слепую кишку, аккуратно выделив ее из плотных, застарелых спаек. Затем, под контролем зрения, Лебедев пережал и лигировал сосуды, питающие пораженный участок.

Я наложил два кишечных жома — выше и ниже зоны перфорации, отсекая ее от остальной кишки. Взял скальпель. Несколько точных движений — и примерно десять сантиметров некротизированной кишки оказались в лотке.

Теперь самое сложное — анастомоз «конец в конец». Нужно соединить два просвета так, чтобы шов был абсолютно герметичным, кровоснабжение не нарушено, а просвет кишки не сужен ни на миллиметр.

Любая ошибка здесь — это несостоятельность швов, каловый перитонит и неминуемая смерть пациента через несколько дней.

— Семен, держи проксимальный конец кишки пинцетом. Вот так. Не дергай, не тяни, просто крепко удерживай.

Я начал накладывать анастомоз.

Это была ювелирная, почти медитативная работа. Сначала первый ряд швов — серозно-мышечные, узловые. Это силовой каркас нашего будущего соединения.

Затем второй, самый ответственный ряд — непрерывный вворачивающий шов по Шмидену, который обеспечивал полную герметичность.

И, наконец, третий, финальный ряд — снова серозно-мышечные швы, для укрепления и перитонизации анастомоза.

— Красота! — с восхищением прокомментировал Фырк. — Как кружево плетешь! Эти твои местные так точно не умеют!

— Артем, как пациент? — спросил я, не отрываясь от работы и завязывая последний узел.

— Стабилен! — тут же отозвался анестезиолог. — Давление сто на шестьдесят, пульс девяносто. Держится, старый солдат!

— Отлично. Семен, промывание! Физраствор, много!

Величко, который все это время, затаив дыхание, следил за моими руками, встрепенулся. Панику он преодолел. Теперь работал как автомат.

Это было правильное состояние для хирурга в критической ситуации — отключить эмоции, включить протокол. Он уверенно взял большой флакон теплого физраствора и начал обильно промывать брюшную полость.

Литр, второй, третий — пока жидкость, которую я отсасывал, не стала абсолютно прозрачной.

— Хорошо. Теперь вернемся к тому, с чего начали. Сергей Сергеевич, держи грыжевой мешок.

После резекции кишки рутинная пластика грыжевых ворот казалась детской задачкой. Я быстро ушил дефект внутреннего пахового кольца, укрепил заднюю стенку пахового канала по классической методике Бассини, восстановив нормальную анатомию.

— Контроль гемостаза, — скомандовал я. — Семен, осуши рану.

Величко работал уже как опытный ассистент — быстро, четко, предугадывая мои дальнейшие действия.

Невероятная трансформация. За один час он прошел путь от испуганного студента, впадающего в ступор, до толкового, надежного помощника. Стресс — лучший учитель. Сегодня он получил больше практического опыта, чем за весь предыдущий год ординатуры.

— Чисто, сухо, — доложил он.

— Дренаж к месту анастомоза. Ушиваем рану послойно.

Еще двадцать минут ушло на послойное ушивание раны. Кетгутом — мышцы и апоневроз. Шелком — кожа.

— Готово, — выдохнул я, обрезая последнюю нить и снимая окровавленные перчатки.

Часы в операционной показывали час дня. Операция длилась полтора часа вместо запланированных сорока минут.

— Николай Семенович, — я наклонился к пациенту, которого Артем уже начал выводить из-под действия анестезии. — Все прошло хорошо. Были определенные сложности, но мы с ними справились.

— Спасибо… господин лекарь… — прохрипел старик, с трудом открывая глаза. — Я уж думал, все…

— Не все. Вы крепкий. Выкарабкаетесь.

После всего мы сидели в ординаторской — я, Лебедев и Величко. Усталые, вымотанные, но с чувством глубокого профессионального удовлетворения. Операция прошла успешно. Пациент был переведен в реанимацию, его состояние было стабильным.

Я повернулся к Величко, который молча пил свой остывший чай, все еще переживая события последних двух часов.

— Семен, я хочу тебе сказать спасибо.