Я откинулся на мягкое кожаное сиденье. Натуральная кожа, ручная выделка, пахнет дорого. Усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми волнами.

Прикрыл глаза.

Магическое истощение коварная штука. Сначала адреналин маскирует симптомы, держишься на чистой воле и упрямстве. Но потом, когда опасность миновала, тело предъявляет счет. И счет немаленький.

Каждая клеточка ныла. Магические каналы горели, как после ожога крапивой. Даже думать было тяжело — мысли ползли как сонные мухи.

Фырк, невидимый, устроился у меня на плече, прижался теплым боком к шее.

— Эй, двуногий, не вырубись! — его мысленный голос был искажен зевотой.

Вероника сидела рядом, наши плечи соприкасались. От нее пахло духами — что-то цветочное, легкое. Она тоже была вымотана, но держалась.

Барон повернулся с переднего сиденья. В полумраке салона его лицо казалось старше, усталее. Седина в висках серебрилась в свете проезжающих фонарей.

— Илья, как там молодой Ушаков-то? Пришел в себя? Будет жить?

— Пока без сознания, — ответил я, стараясь говорить четко, не выдавая усталости. — Седация после реанимационных мероприятий, плюс естественное истощение организма после фибрилляции желудочков. Это нормально. Мозгу нужно время, чтобы восстановиться после кислородного голодания.

— Но он поправится? Полностью?

— С гипертрофической кардиомиопатией не бывает «полностью поправится». Это генетическое заболевание, оно на всю жизнь. Но при правильном лечении — да, он проживет долгую жизнь. Ограничения, конечно, будут. Но это жизнь, а не существование.

Барон помолчал. Его пальцы барабанили по кожаной обивке подлокотника — нервная привычка.

— Знаешь, я все думаю… — начал он и вдруг хлопнул ладонью по подлокотнику так, что водитель вздрогнул. — Ну ничего! Когда этот Ушаков очухается и поймет, что произошло, он мне еще устроит! За Альберта! Скажет — твой сын чуть не убил моего! Покушение на убийство! Потребует компенсацию! А его компенсации… Даже думать боюсь, что он может запросить…

Типичная реакция. Сначала облегчение, что кризис миновал, а потом мозг начинает прокручивать возможные последствия. Особенно юридические. Богатые люди всегда думают о последствиях.

— Ульрих Карлович, — я повернулся к нему, стараясь вложить в свой усталый голос максимум убедительности. — Не стоит об этом беспокоиться. Совсем не стоит.

— Как это не стоит? Мой сын ударил его сына по голове! Была остановка сердца!

— Которая произошла не из-за удара, а из-за врожденного порока сердца. Я подробно объяснил графу Ушакову всю ситуацию. Драка с Альбертом стала триггером, да. Но она же и спасла Максиму жизнь.

— В смысле — спасла? — барон нахмурился.

— Представьте — Максим Ушаков ходит с бомбой замедленного действия в груди. Гипертрофированное сердце, готовое сорваться в фатальную аритмию от любого стресса. Сегодня это была драка на приеме, где я оказался рядом и смог помочь. А завтра? Это мог быть теннисный матч в загородном клубе. Заплыв в бассейне. Секс с девушкой, в конце концов. И там никого бы не было рядом. Никто бы не продержал его столько времени.

— То есть… — барон медленно осознавал. — Альберт фактически…

— Спас ему жизнь. Парадоксально, но факт. Спровоцировал кризис в контролируемых условиях, где была возможность оказать квалифицированную помощь. Граф Ушаков это прекрасно понимает. Более того, он благодарен.

Барон откинулся на спинку сиденья, выдохнул.

— Не могу поверить. Мой балбес-сын — спаситель?

— Невольный спаситель, — уточнил я.

— Илья, — барон повернулся ко мне полностью, развернувшись в кресле. — Знаешь, я даже представить не мог, что ты мне СТОЛЬКО раз поможешь. Месяц назад ты спас мою жизнь — буквально вытащил с того света. Сегодня — спас репутацию семьи, предотвратил скандал, возможно, уголовное дело. Я в таком долгу перед тобой…

— Никакого долга, — отмахнулся я. — Я просто делаю свою работу. За первый случай вы мне щедро заплатили.

— Деньги — это не благодарность, — покачал головой барон. — Деньги — это просто бумажки. А ты… ты дважды спас то, что дороже любых денег.

Красиво говорит. Аристократическое воспитание — умение облекать мысли в красивые слова. Хотя, кажется, искренность в его голосе тоже чувствуется.

Машина свернула с трассы на частную дорогу. Асфальт здесь был идеальным — ни ямки, ни трещинки.

Вдоль дороги — идеально подстриженные кусты, декоративные фонари. Впереди показались ворота поместья — массивные, кованые, с фамильным гербом фон Штальбергов. Два льва, держащие щит с тремя звездами.

Охранник в будке узнал машину, кивнул. Ворота медленно, величественно разъехались.

— Сергей, — обратился барон к водителю. — К главному входу.

Я нахмурился.

Мы же договаривались, что нас отвезут домой, в Муром. У меня завтра — точнее, уже скоро сегодня, воскресенье — дежурство в больнице. Обход в девять утра. Вероника тоже на работу к восьми.

— Ульрих Карлович, — начал я. — Мы бы хотели поехать домой. День был очень тяжелый, а завтра рано вставать…

— Илья, Вероника, — барон повернулся к нам. В его голосе появились просительные нотки, совершенно не свойственные этому властному человеку. — Останьтесь на ночь. Пожалуйста. Очень прошу.

— Но мы же…

— Послушайте, — он наклонился ближе. — Вечер все равно испорчен. Прием сорван, гости разъехались в панике. А вы даже толком поесть не успели — сразу эта драка, потом скорая, больница. У вас наверняка ни крошки во рту не было с самого обеда.

Желудок предательски заурчал, подтверждая его слова. Действительно, последний раз я ел с утра.

— К тому же, — продолжил барон, — до Мурома еще час езды минимум. Сейчас почти двенадцать ночи. Приедете в час, пока поедите и уляжетесь — два. А на работу вставать то рано. Когда смена? Наверно часов с восьми-девяти утра начинается?

Я кивнул.

— Ну вот, — так и знал! — авторитетно заявил он — Четыре часа сна — это несерьезно. Особенно после такого стресса и… магического истощения.

Я переглянулся с Вероникой. Она пожала плечами и еле заметно кивнула — мол, как скажешь, так и будет. За время наших отношений она научилась читать мои настроения.

Я взвешивал варианты.

С одной стороны, хотелось домой. В свою квартиру, свою кровать, привычную обстановку. С другой — барон был прав.

Я едва держался на ногах. Еще час тряски в машине — и я просто вырублюсь.

К тому же, барон явно что-то задумал. На приеме, перед дракой, он хотел мне что-то важное сказать. Интересно, что это.

— Хорошо, — кивнул я. — Спасибо за приглашение. Мы останемся.

— Отлично! — барон просиял, как ребенок, получивший долгожданный подарок. — Не пожалеете! У меня отличные гостевые комнаты, а повар приготовит что-нибудь вкусное! А утром Сергей отвезет вас в Муром. К восьми будете на месте, как раз успеете на работу.

Машина подъехала к главному входу особняка.

Те же массивные дубовые двери, что и днем, но теперь они были мягко освещены прожекторами, скрытыми в кустах. На пороге уже стоял дворецкий — пожилой мужчина в безупречном фраке. Тот же, что встречал гостей на приеме.

— Добро пожаловать домой, ваше благородие, — поклонился он.

— Генрих, — барон вылез из машины, мы последовали за ним. — Приготовьте лучшую гостевую спальню для лекаря Разумовского и его спутницы Вероники.

— Синие покои, ваша светлость?

— Да, они самые удобные. И передайте на кухню — нужен поздний ужин в малой столовой. Что-нибудь простое, домашнее. Никаких фуа-гра и прочих изысков.

— Будет исполнено, ваша светлость.

Мы вошли в дом.

И я поразился разнице. Если парадная часть особняка, где проходил прием, была холодным, бездушным музеем — позолота, лепнина, хрусталь, картины в тяжелых рамах, — то жилые покои оказались совершенно другими.

Уютными. Домашними. Человеческими.

Стены были теплых пастельных тонов — персиковых и бежевых — вместо холодного белого и золота.

Мебель — да, дорогая, но прежде всего удобная. Глубокие кресла, диваны с множеством подушек. Книжные шкафы до самого потолка, забитые книгами с потертыми корешками.