Но мозг, освободившись от необходимости поддерживать жизнь в другом человеке, работал четко и холодно. И то, что я понял, не давало мне покоя.

— Мне нужно в больницу. К Максиму Ушакову, — произнес я, глядя на Веронику и барона.

Вероника даже бровью не повела. Она знала меня слишком хорошо — видела этот взгляд десятки раз. Взгляд лекаря, который физически не может бросить пациента, даже если весь мир против.

— Конечно, милый, — она взяла меня под руку, поддерживая. — Я с тобой. Когда ты по-другому поступал?

— Вот это правильная женщина! — одобрительно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Не спорит, не отговаривает, просто поддерживает. Где ты такую нашел?

— Я и сам удивляюсь, — мысленно ответил я, чувствуя благодарность за ее спокойную силу. Она была моим якорем в этом шторме.

Барон фон Штальберг смотрел на меня как на сумасшедшего. Его брови поползли вверх, на лбу появились морщины недоумения.

— Илья Григорьевич, я тебя решительно не понимаю. Граф Ушаков только что фактически послал тебя ко всем чертям. Он обвинил тебя в некомпетентности, пригрозил судебным преследованием, обещал уничтожить твою карьеру. И после всего этого ты собираешься бежать спасать его сына?

— Я по-другому не могу, — честно ответил я. — Понимаете, ваше благородие, если я знаю — абсолютно точно знаю! — что пациента лечат неправильно, что он стоит на пороге смерти из-за неверного диагноза, как я могу просто пойти домой? Лечь спать, зная, что человек умрет из-за чужой ошибки, которую я мог бы исправить?

— Но Ушаков же…

— Ушаков — отец, который боится за своего ребенка. Его гнев и страх понятны. Но это не отменяет моего долга как лекаря. Я дал клятву — не навреди. А бездействие, когда можешь помочь — это тоже вред. Самый страшный вред.

— Ой, какие высокие материи! — фыркнул у меня в голове Фырк. — Клятва, долг… Просто признай, что у тебя комплекс спасителя! Ты просто не можешь пройти мимо медицинской загадки, особенно когда на кону чья-то жизнь! Это твой личный наркотик!

— Может, ты и прав, — усмехнулся я. — Может, это и есть мой наркотик. Но если он спасает жизни, то это не самый плохой вид зависимости.

Барон долго смотрел на меня. В его серых глазах что-то изменилось — недоумение сменилось уважением.

— Вижу. Понимаю. И знаешь что? Восхищаюсь. Черт возьми, вот бы мой сын был таким, как ты. Принципиальным. Готовым идти до конца ради правого дела, даже если весь мир против, — он покачал головой, и в его голосе прозвучала неприкрытая горечь. — Альберт… он другой. Избалованный, эгоистичный. Думает только о развлечениях и статусе. А ты — настоящий. Настоящий лекарь, настоящий человек.

— О-го-го! — присвистнул Фырк. — Барончик проникся! Смотри, сейчас усыновит тебя и завещание перепишет! Будешь фон Разумовский!

— Он видит во мне не просто лекаря, — согласился я мысленно. — Он видит во мне то, чего ему не хватает в собственном сыне. Принципы. Целеустремленность. Ответственность. И это делает его не просто благодарным пациентом.

— Мне понадобится ваше содействие, — сказал я прямо. — Ушаков меня на порог больницы не пустит. Нужен обходной путь. Хитрость.

— Я и не собирался бросать тебя одного с этой проблемой, — барон выпрямился, и в его голосе зазвенела сталь. — В конце концов, это мой сын стал причиной всего произошедшего. Его неконтролируемая агрессия привела к драке. Значит, и я несу часть ответственности за жизнь Максима Ушакова. Помогу всем, чем смогу.

— Всем, чем сможете? — я прищурился, оценивая его решимость. — Даже если просьба будет… нестандартной?

— А что, будет какая-то экстраординарная просьба? — барон приподнял бровь. — Нужно будет подкупить главврача? Или взять больницу штурмом?

— Не совсем.

Центральная Владимирская больница. Терапевтическое отделение. Тридцать минут спустя.

Лекарь третьего класса Виолетта Архиповна Пестрякова заканчивала вечерний обход.

В свои тридцать пять она выглядела моложе — правильные черты лица, каштановые волосы, собранные в аккуратный пучок, стройная фигура, которую она тщательно скрывала под мешковатым халатом.

Она специально выбрала вечернюю смену — меньше начальства, больше возможности спокойно работать. Виолетта была из тех лекарей, кто искренне любил медицину, а не карьеру.

Все пациенты в ее отделении были стабильны. Документация заполнена идеально — она была патологически аккуратна во всем. Каждая запись, каждая цифра на своем месте.

Телефон на сестринском посту зазвонил. Она нехотя сняла трубку — в такое время звонки обычно не предвещали ничего хорошего.

— Терапевтическое отделение, лекарь Пестрякова.

— ВИОЛЕТТА! — заорал в трубку заведующий терапией больницы, Магистр Илларион Жилин. — Бросай все и беги готовить ВИП-палату! СРОЧНО!

— Илларион Илларионович, у нас же нет свободных ВИП-палат, — спокойно, как будто он не орал, а вежливо поинтересовался прогнозом погоды, ответила она. — Все заняты. В триста десятой — супруга Валиева с острым панкреатитом, она под круглосуточным наблюдением. В триста одиннадцатой — банкир Мохров после инфаркта, ему прописан абсолютный покой. В триста двенадцатой…

— МНЕ ПЛЕВАТЬ! — перебил ее Жилин. — Освободи любую! Переведи кого-нибудь в обычную! Барон фон Штальберг едет!

— Барон фон Штальберг? — Пестрякова чуть не уронила трубку. — Тот самый? Но что с ним?

— Откуда я знаю! Сказал, острый гипертонический криз на фоне стресса! Велел обеспечить по высшему разряду! Через полчаса он должен лежать в лучшей палате с лучшим уходом!

— Но, Илларион Илларионович, это же невозможно! Я не могу просто взять и выселить жену Валиева! Это же скандал!

— Можешь и выселишь! — рявкнул главврач. — Переведи банкира Мохрова, он уже почти стабилизировался! Виолетта, ты знаешь, сколько барон жертвует нашей больнице ежегодно?

— Нет, и…

— ВОТ И ЛУЧШЕ ТЕБЕ НЕ ЗНАТЬ! — заорал он так, что в трубке затрещало. — На эти деньги мы оборудование для кардиохирургии закупаем! Так что никаких «но»! Через полчаса палата должна быть готова, как для приезда Императора!

Пестрякова на мгновение прикусила язык, чувствуя, как внутри все холодеет от отвращения. Против такого аргумента возразить было нечего.

Деньги решали все, даже в целительстве. Жизнь одного пациента, оказывается, может быть дешевле жизни другого, если у второго в кармане они есть.

— Хорошо, — ее голос стал ледяным. — Я все сделаю. Но объяснять потом господину Мохрову о его внезапном «ухудшении», требующем перевода в общую палату, будете вы. Лично.

— Договорились! Ах да, чуть не забыл! — голос Жилина стал еще более напряженным. — У барона будет свой лекарь. Личный лекарь. Из Мурома. Предоставь ему все необходимое!

— Свой лекарь⁈ — возмутилась Пестрякова. — Но это же противоречит всем протоколам Гильдии! Как чужой лекарь, тем более из провинции, может работать в нашей больнице? У него даже допуска нет! И страховки! И…

— ВИОЛЛЕТТА! — заорал Жилин так, что она отдернула трубку от уха. — МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ПРОТОКОЛЫ! Я ВСЕ сказал! БАРОН — ВИП-ПАЛАТА — ЛИЧНЫЙ ЛЕКАРЬ! Точка! Делай, что говорят, или завтра будешь искать новую работу в фельдшерском пункте какой-нибудь захудалой деревни!

Трубку бросили.

Пестрякова выругалась сквозь зубы — длинно, витиевато, используя медицинские термины в качестве ругательств. Где это видано, чтобы в государственной больнице, флагмане регионального целительства, чужие лекари орудовали? Это же нарушение всех возможных правил!

Но против Жилина не попрешь. Да и сам фон Штальберг — фигура влиятельная.

Может такую бучу поднять, что все перед ним на задних лапках бегать будут. Вспомнить хотя бы, как он продавил строительство нового корпуса онкологии — просто пригрозил перевести финансирование в столичную больницу.

Следующие двадцать минут Пестрякова носилась по отделению как угорелая.

Сначала — деликатный, полный эвфемизмов разговор с банкиром Мохровым. Тот, на удивление, воспринял новость о «необходимости временного перевода для проведения дополнительных процедур» спокойно.