— К барону⁈ К настоящему барону⁈ Илья, это же… это же высший свет!

Я наблюдал за этой трансформацией.

Спокойная, домашняя женщина исчезла, а на ее месте появилась восторженная девушка, которая только что получила приглашение на сказочный бал. Это было очаровательно. И немного тревожно.

А потом ее восторженное лицо вытянулось. Восторг сменился паникой, почти комичной в своей искренности.

— Но мне же совершенно нечего надеть! — она посмотрела на меня с таким ужасом, будто я сообщил ей о начале эпидемии, а не о светском рауте. — Илья, у меня нет ни одного приличного платья! Вообще! И тебе! Тебе же нужен костюм! Настоящий, а не тот твой единственный, в котором ты на работу ходишь!

Забавно.

Я могу справиться с вооруженными бандитами, провести операцию на мозге, сломать волю криминального авторитета. Но перед проблемой «нечего надеть» я абсолютно бессилен. Это территория, где действуют другие законы физики.

— Вот об этом я тоже подумал, — я позволил себе легкую, довольную усмешку. — Поэтому сегодня вечером, после смены, едем по магазинам. Купим тебе самое красивое платье, какое только найдем в этом городе.

— Илья, ты что, с ума сошел? — она покачала головой, отстраняясь. В ее голосе звучала не радость, а тревога. — Мы же не можем себе этого позволить! Такие вещи стоят… Откуда у нас деньги на такое?

Она все еще мыслила категориями моей зарплаты адепта. Категориями выживания, а не жизни. Пора было это исправить.

— Помнишь, я ездил во Владимир и лечил того самого барона? Он оказался очень благодарным пациентом. Очень, очень щедрым.

Я не стал называть ей точную сумму. Она бы просто не поверила. Но по моему тону она все поняла.

Вероника на секунду замерла, ее глаза расширились. Осознание медленно, но верно проступало на ее лице. Затем она вскочила со стула и, обогнув стол, бросилась мне на шею, крепко обняв.

— Правда⁈ Мы действительно пойдем по дорогим магазинам⁈ Как состоятельные люди⁈ — прошептала она мне в плечо, и в ее голосе звенела такая неподдельная, детская радость, что я невольно улыбнулся.

Как состоятельные люди. Эта фраза кольнула меня. Мы так долго жили в режиме экономии. И я был рад, что наконец-то могу что-то изменить.

Выйдя из дома, я неспешно направился к больнице.

Утреннее солнце приятно грело лицо, Вероника провожала меня с порога счастливой улыбкой.

День обещал быть спокойным — в операционном плане не было ничего сложнее удаления желчного пузыря, только плановые обходы и бумажная работа. Идеальный день для передышки.

Или не идеальный.

Я шел по знакомой улице, но что-то было не так. Какое-то смутное, иррациональное беспокойство шевелилось на периферии сознания.

— Эй, двуногий, чего скис? — Фырк, до этого дремавший у меня на плече, приоткрыл один глаз. — На прием идешь, девушку осчастливил, врагов наказал. Живи и радуйся! Чего морду кривишь?

— Сам не знаю, — ответил я мысленно. — Слишком все хорошо. Так не бывает.

Это было старое врачебное суеверие, въевшееся в подкорку еще в прошлой жизни. Если дежурство начинается слишком тихо — жди беды.

Если пациент после тяжелой операции идет на поправку слишком быстро — готовься к осложнениям. Вселенная любит равновесие. И после череды моих оглушительных успехов она должна была прислать ответный удар.

План на день был до смешного простой: проверить Яну, которая все еще была в медикаментозной коме, навестить Ашота и убедиться, что его состояние стабильно, сделать обход остальных пациентов.

Рутина. Скучная, безопасная, предсказуемая рутина.

Палата интенсивной терапии встретила меня привычной, почти успокаивающей симфонией аппаратов: мерное шипение ИВЛ, ритмичный писк кардиомонитора, тихое гудение перфузоров.

Яна лежала все в той же позе — бледная, неподвижная, опутанная проводами и трубками, словно кукла, подключенная к системе жизнеобеспечения.

— Без изменений, господин лекарь, — сообщила дежурная медсестра, поднимаясь мне навстречу. — Кома стабильная. Все показатели в норме. Но не выходит.

Я взял из ее рук тяжелую папку с историей болезни. Пробежался глазами по листам назначений, по графикам давления и сатурации. Все было идеально. Слишком идеально.

Как по учебнику. В голове пронеслась тревожная мысль.

Ее организм работает как часы. Давление стабильно, сердце бьется ровно, легкие дышат. Никаких признаков отека мозга, никаких скачков внутричерепного давления.

После такой травмы и интоксикации должны быть хоть какие-то колебания. А здесь — идеальная прямая. Словно ее тело не борется, не восстанавливается, а просто… поставлено на паузу.

— Фырк, глянь-ка на нее изнутри, — мысленно скомандовал я. — Полное сканирование мозга. Ищи аномалии. Очаги ишемии, отека, кровоизлияния. Все, что не вписывается в картину.

Бурундук, до этого дремавший у меня в кармане, невидимой молнией сорвался с места и нырнул в тело девушки. Я стоял, делая вид, что изучаю показатели на мониторе, но все мое внимание было сосредоточено на мысленной связи с ним.

Он вынырнул через минуту, озадаченно почесывая за ухом.

— Всё хорошо, двуногий, — его мысленный голос был лишен обычной язвительности. В нем звучало неподдельное удивление. — Там все… чисто. Никаких серьезных повреждений. Но мозг… он работает гораздо активнее, чем должен в глубокой коме. Я вижу вспышки активности в зрительной коре, в центрах памяти. Как будто она… спит и видит очень яркий, очень насыщенный сон.

Сон…

Эта мысль зацепилась в сознании.

Или как будто ее удерживают в этой коме искусственно. С помощью чего-то, что я не могу увидеть. Магия? Алхимия?

Тот яд, который пыталась вколоть ей Борисова… мы сняли его основные токсические эффекты, но что, если у него было второе, отложенное действие? Не убить, а усыпить. Превратить в живой контейнер для какой-то тайны.

— Фырк, мне нужно, чтобы ты за ней приглядывал. Постоянно. Сядь где-нибудь в углу и сканируй ее без остановки. Любое изменение в мозговой активности, любое колебание ауры, появление чужой «Искры» рядом — докладывай немедленно.

— О, наконец-то настоящее шпионское дело! — обрадовался он. — А то мне уже надоело смотреть на вас с Вероникой, храпящих в обнимку каждую ночь!

— Мы не храпим!

Медсестра, стоявшая рядом, вздрогнула и странно на меня посмотрела, приподняв бровь.

Черт. Я что сказал это вслух?

— Простите, задумался, — пробормотал я. — Спасибо за доклад. Продолжайте наблюдение.

Я поспешил выйти из палаты, пока не ляпнул еще чего-нибудь. Тайна Яны становилась все глубже и опаснее. И у меня было стойкое ощущение, что я только что заглянул в кроличью нору.

Палата Ашота в реанимации казалась просторной и пустоватой — вторую койку, на которой еще вчера лежал Мкртчян, уже увезли. Ашот полусидел, подперев себя подушками, и отрешенно смотрел в окно, на верхушки деревьев.

— Привет, друг, — я присел на стул рядом, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно бодрее. — Как самочувствие?

Он медленно повернул голову. И я сразу понял — что-то не так. Во взгляде, который он на меня бросил, не было ни радости, ни облегчения. Только холодная, затаенная обида.

Я внутренне напрягся.

Так. Что это еще за новости? Вчера он был благодарен, он доверился мне. Что изменилось за ночь?

— Я поговорил с полицией, — начал я, решив, что хорошие новости смогут растопить этот лед. — Мкртчян дал полные признательные показания. Теперь точно сядет. Капитан Громов сказал — лет на двадцать строгого режима минимум. Его подельников тоже возьмут.

Я ожидал увидеть на его лице удовлетворение, может быть, даже злорадство.

Но вместо этого Ашот лишь помрачнел еще больше. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь отчаянное, хриплое мычание.

Он поморщился от бессилия и с яростью попытался ударить кулаком по одеялу. А потом посмотрел на меня. Сначала ткнул взглядом в меня, а затем — указал в сторону пустующего места Мкртчяна. Вопрос был ясен и без слов: «Почему ты его спас?»