Те, кто доказал свою лояльность, ценились вдвойне. Правда, Ватанабэ все еще носил капитанские погоны, но теперь у него была служебная квартира в Токио, служебный автомобиль и доверие начальства.

На столе его лежало досье на родного дядю генерал-майора Сётаро Катаяму. Командуя оперативной группой 2-й дивизии Императорской армии, он не выполнил поставленную перед ним задачу ликвидировать, казалось бы уже разорванную в клочья группировку русских. И теперь находился под домашним арестом.

Бравый вояка не знал, что его делом занимается племянник, ведь он считал, что Юсио сгинул в степях Монголии. Сам Танака, понятно, не стремился с ним свидится и добрых чувств к родственнику не питал.

Заступись тогда Катаяма за племянника перед контрразведкой, глядишь, все могло пойти иначе, но сейчас Ватанабэ внимательно изучал донос одного из бывших подчиненных дяди, где было сказано, что тот замечен в симпатиях к западным демократиям.

Работа была рутинной, почти бюрократической. Анализ документов, проверка связей, составление докладных записок. Можно было просто оставаться в тени и исправно поставлять информацию в Москву, но «Сокол» думал и о том, как перевербовать дядю.

Для начала его надо было вывести из-под удара. Поэтому Ватанабэ написал заключение, что командир 15-й бригады генерал-майор Сётаро Катаяма не может сочувствовать прогнившим режимам западных варваров.

Отразится ли это заключение на судьбе дяди, племянник не знал, но все-таки думал над следующим шагом. Как подвести Катаяму к мысли, что его несправедливо обвинили в том, в чем он, как истинный патриот Великой Империи, виновен быть не может, но…

Вот на этом «но» и строились расчеты Танаки. Генерал-майор Катаяма не изменник, НО не достаточно умелый полководец. И если его отправят в отставку с такой формулировкой, Сётаро сочтет себя глубоко оскорбленным и может пожелать отомстить.

Впрочем, до этого момента пока далеко. Пока что у капитана Ватанабэ хватало и другой работы. Он отфильтровывал поступающую в его ведомство информацию. Что-то откладывал для передачи в Центр, что-то годилось для использования местной резидентурой.

Танака вспомнил недавнюю встречу с резидентом. Тот находился в имперской столице под легендой швейцарского бизнесмена. Он кратко сообщил:

— Ваша информация по графикам перевозок помогла скорректировать позиции на границе. Сохранены жизни нескольких сотен солдат.

Это была единственная «награда», которая что-то значила для Юсио Танаки.

Теперь его задачей было не просто собирать информацию, а постепенно влиять на кадровые решения в Кэмпэйтай. Аккуратно продвигать своих людей, убирать с дороги самых проницательных и жестоких следователей. «Сокол» создавал внутри могущественной машины свою собственную, меньшую и более эффективную.

Иногда по ночам ему снился Халхин-Гол. Грохот орудий, лицо того советского генерала, Жукова, который смотрел на него не как на врага, а как на полезный инструмент. Тогда это оскорбляло. Теперь Танака понимал — так оно и было, но он стал инструментом в руках тех, кто видел дальше и действовал умнее.

Ватанабэ открыл сейф, достал следующее досье. Теперь его целью был начальник отдела контрразведки, курировавший Дальний Восток. Человек, слишком близко подошедший к раскрытию одной из ячеек советской агентуры.

Этого человека нужно было срочно убрать с должности, а еще лучше — из жизни. Танака уже подготовил компромат о его «сомнительных» связях с немецким атташе, но готовил и резервный план. Работа «Сокола» продолжалась.

Война велась на невидимом фронте, и Юсио Танака был одним из ее самых ценных бойцов. Он сражался не за Императора, и не за Сталина. Ради собственного выживания и ради призрачной надежды, что когда-нибудь эта вся эта машина смерти сломается.

Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Я вошел первым, осматриваясь. Казенная, но просторная квартира, состоящая из прихожей, кухни, гостиной, детской, супружеской спальной и моего кабинета.

Мебель — стандартный казенный набор, но все новое, чистое. Пахло свежей краской и воском для паркета. Достаточно для скромной жизни. Я распахнул окно в гостиной, впуская воздух и шум московского вечера.

— Проходи, — сказал я, оборачиваясь к Александре Диевне, стоявшей на пороге с чемоданом.

За ее спиной робко жались дочери — Эра и Элла. Они переступили порог, с любопытством оглядывая новое жилье.

— Вот наш дом, — я указал рукой на интерьер. — Распаковывайте вещи. Осваивайтесь.

Александра Диевна молча прошла вглубь квартиры, оценивающим взглядом осматривая комнаты. Я видел, как ее плечи, привыкшие к постоянному напряжению, постепенно расслаблялись.

— Спасибо, Георгий, — тихо сказала она, возвращаясь в гостиную.

Я кивнул:

— Условия лучше, чем в Смоленске. В соседнем доме — хорошая школа.

Элла, самая младшая, уже освоилась и подбежала ко мне.

— Папка, а тут парк рядом? А кино есть?

— Парк — в двух шагах. Кинотеатр — на улице Горького, — ответил я, положив руку на ее плечо. — Сначала учеба. Потом — развлечения.

Эра, сдержанная, как и полагается старшей, спросила:

— Надолго мы здесь, папа?

— Настолько, насколько потребуется службе, — ответил я честно.

Я прошел на кухню, проверил холодильник. Да, в этой служебной квартире был холодильник. Правда — американского производства. И он был пуст.

— Завтра закажу продукты, — сказал я, возвращаясь. — Сегодня поужинаем в столовой Генштаба.

В их глазах читалась усталость, но и облегчение. Длинная дорога даже не из самого Смоленска, а из деревни, где они жили у бабушки, закончилась. А мое беспокойство за их безопасность в прифронтовой полосе давно осталось позади.

— Приводите себя в порядок, — распорядился я. — Через час выезжаем.

Я вышел в свою комнату, оставив их осваиваться. Квартира была не роскошной, но просторной. Надежная тыловая база. Теперь я мог быть спокоен — моя семья под защитой не только личной охраны, но и самой жизни в Москве.

Это был еще один рубеж, который предстояло удержать, но и на этом рубеже я чувствовал себя уверенно. По дороге в столовую, девчата вертели головами. Им все было интересно — и набережная реки Москвы и потоки автомобилей и прохожие.

Столовая Генштаба хоть и называлась «столовой», но по кухне и уровню обслуживания не уступала лучшим столичным ресторанам. Здесь привыкли к ромбам в петлицах, но тем не менее каждого едока встречали, как дорогого гостя.

Когда мы опять вернулись в служебную квартиру, жена сразу увела дочек в ванную. И уже уставшие от дороги и впечатлений, они завалились спать. Александра Диевна разбирала вещи в спальне.

Я прошел в кабинет, начал выкладывать из портфеля папками с чертежами и докладными. Основную часть сразу положил в сейф. Конечно, большинство документов хранилось в наркомате. С собой я привез только собственные наработки. Работа не ждет.

Через полчаса в дверь постучали. На пороге стояла Александра Диевна.

— Георгий, можно?

Я кивнул, продолжая просматривать черновик собственного отчета по испытаниям новой противотанковой пушки. Завтра было очередное совещание в Кремле. Жена вошла и села в кресло напротив.

— Спасибо за квартиру, — сказала она тихо. — Девочкам здесь будет хорошо. Спокойно.

— Это необходимо, — не отрываясь от бумаг, ответил я. — Теперь я буду знать, что вы рядом, мне будет спокойнее.

— Да, — она помолчала. — Георгий, я… я читала в газетах. О Халхин-Голе. О тебе. Все это время я боялась.

Я наконец поднял на нее взгляд.

— Бояться нечего. Та война закончена.

— А разве не будет следующей? — Она обвела рукой кабинет, стол с документами. — В деревне говорят, много мальцов народилось, к большой войне.

Ее проницательность меня не удивила. Предчувствие большой войны висело в воздухе, несмотря на бодрые реляции в газетах и по радио. А может быть — благодаря им. Так что супругу можно понять. Она беспокоится за меня и девочек.