Кобрук отложила ручку и села в своем кресле поудобнее, скрестив руки на груди.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что вчера, когда этой Аракелян стало совсем плохо, и мы все думали, что это просто «стекляшка» так ее скрутила, в мое отделение прискакал Шаповаловский адепт Разумовский. И заявил, что у нее, помимо «стекляшки», еще и тяжелейшая микоплазменная пневмония, и что мы ее лечим неправильно.

— Опять этот Разумовский! — Кобрук поморщилась. — Что еще случилось?

Гогиберидзе вкратце рассказал ей о вчерашних событиях. О том, как Разумовский, будучи всего лишь адептом, поставил точный диагноз и настоял на смене лечения.

— И что самое поразительное, Анна Витальевна, он оказался прав! — Гогиберидзе развел руками. — Мы прописали ей тот антибиотик, на котором он настаивал, и ей сразу стало лучше! Температура спала, кашель прошел… Но потом… у нее началась рвота «кофейной гущей», и все показатели полетели к чертям! У нее начала отказывать печень! Мы пока не можем понять, что с ней! Еле-еле стабилизировали… и то вместе с Шаповаловым, но что дальше делать — ума не приложу!

— Печень? — Кобрук нахмурилась. — А Разумовский что, и на этот счет свою гениальную теорию выдвинул?

— Нет, мы ему не дали и он ушел. Но я не сомневаюсь, что скоро снова появится! Этот парень, как я погляжу, любит совать свой нос, куда не просят! Я помню ту историю с Шаповаловым, как ему потом пришлось по всей больнице бегать! Поговаривают, что Игорь Степанович из-за Разумовского чуть ли не на подлог пошел, чтобы его прикрыть!

Кобрук напряглась.

— Это тебя не касается, Георгий.

— Да мне-то, может, и не касается, — он махнул рукой. — Неважно, что я там слышал. Факт в том, что я не хочу попасть в такую же ситуацию, как Шаповалов. Поэтому давай-ка мы с тобой сейчас что-нибудь придумаем, чтобы ни один адепт ко мне в отделение больше не лез. И к этой пациентке тоже.

— А что я могу сделать? — Кобрук вздохнула. — Он занят. Шаповалов его в «первичку» на месяц сослал, в качестве наказания. Там сейчас столько пациентов, что он и головы поднять не сможет. Так что не переживай, не до терапии ему будет.

— Не до терапии⁈ — Гогиберидзе усмехнулся. — Анна Витальевна, да он вчера, когда у вас в «первичке» был, умудрился и там порядок навести, и ко мне в терапию прискакать, и диагноз моей пациентке поставить! Так что, не сомневайтесь, он снова у меня в отделении окажется! Вы же не собираетесь на мое отделение замок вешать? Персонал-то все равно ходить будет. А этот… этот проныра найдет способ просочиться! Я же не могу все время у входа стоять и его отгонять! Или у кровати пациентки дежурить!

— И что ты тогда предлагаешь? — Кобрук устало потерла виски. — Я же не могу его уволить! Вы же знаете, он теперь под личным патронажем Киселева и Шаповалова! Да и потом, ты же сам говоришь, что он диагноз верный поставил! Я не знаю, что с этим делать! У пациентки страховки нормальной нет, как ее лечить дальше, если понадобятся дорогостоящие препараты, мы пока не знаем! Ты всю ночь с ней бился, стабилизировал, вчера с Шаповаловым. Пытаешься понять, что у нее с печенью происходит… И что? Ты, Мастер-Целитель, не можешь понять, что с ней, а какой-то адепт, значит, сможет⁈

Она замолчала, потом вдруг как-то странно посмотрела на Гогиберидзе.

— Хотя…

Она задумалась, и через пару минут на ее лице появилась хитрая, расчетливая улыбка.

— Раз уж устранить мы его не можем, да, в общем-то, и незачем, раз он такой талантливый, — она медленно произнесла, как будто пробуя каждое слово на вкус, — значит, нужно им управлять. Лучше, чем устранять. Поэтому, Георгий, давай-ка мы этого… Разумовского… к тебе в отделение и направим. Официально. В качестве консультанта. Пусть он занимается твоей пациенткой Аракелян. Под твоим личным надзором, разумеется. А ты будешь его контролировать. Каждый его шаг. Каждое его слово. И о каждом его действии докладывать лично мне. Заодно, глядишь, и пациентку спасем его руками. И он у нас будет под присмотром. Как тебе такая идея?

Гогиберидзе сначала ошарашенно смотрел на нее, потом его лицо расплылось в довольной улыбке.

— Анна Витальевна, да вы гений! — он даже вскочил со стула. — Это же просто блестящая идея! И волки сыты, и овцы целы! Давай! Я только за! Нужно только с Шаповаловым договориться…

Утро в ординаторской началось на удивление мирно. Хомяки, видимо, после вчерашнего моего предложения дружбы и последующего разноса от Шаповалова, сегодня вели себя на удивление тихо.

Даже Белочка-Борисова, вместо того чтобы метать в меня гром и молнии, только как-то неопределенно кивнула мне в ответ на мое «доброе утро» и тут же уткнулась в какую-то толстую книгу.

Прогресс, однако!

Тут в ординаторскую, как всегда, вихрем влетел сам Игорь Степанович Шаповалов.

— Всем привет, бездельники! — он окинул нас своим фирменным испепеляющим взглядом. — Сейчас буду раздавать задания на день. А то вы тут, я смотрю, совсем уже расслабились! Так, ты, Разумовский, — он ткнул в меня пальцем, — сегодня, в виде исключения, освобождаешься от «первички». Можешь радоваться.

Я удивленно приподнял бровь. Что за аттракцион невиданной щедрости?

— Твоей этой… как ее… Аракелян, — он заглянул в какую-то бумажку, — все хуже и хуже. Мы не понимаем, что с ней происходит. Страховка у нее, как ты знаешь, минимальная, так что в процедурах мы сильно ограничены. А ты у нас, как я погляжу, местный самородок-диагност. Так что давай-ка, иди и самородствуй как следует. Ты же молодец, любишь спасать безнадежных. Отправляю тебя сегодня в терапию, к Гогиберидзе. Будешь ему там прислуживать… э-э-э…. В смысле, помогать.

Не успел я и слова вставить, как тут же взорвалась Борисова. Она вскочила со своего места, и её лицо исказилось от возмущения.

— Это ещё почему⁈ — взвизгнула она, уперев руки в бока. — Почему он, адепт, идёт в терапию, а подмастерья, должны опять в «первичке» киснуть⁈ Это несправедливо!

Шаповалов медленно повернул к ней голову. Его лицо не выражало ничего, кроме ледяного спокойствия, что было гораздо страшнее крика.

— Потому что, Борисова, там нужен диагност, а не истеричка. От тебя в терапии будет столько же пользы, сколько от кактуса в операционной.

— Но я тоже хочу опыта набираться! Я имею право на нормальную практику! — не унималась она, её голос сорвался на фальцет.

— Права ты будешь качать, когда мозгов наберёшься, — отрезал он. — А пока твой удел — «первичка». Радуйся, что тебя вообще к пациентам подпускают. Тебе русским языком сказали: нужны его мозги. У тебя есть его мозги? Нет. Значит будешь сидеть в «первичке» и не отсвечивать.

— Да вы… вы просто меня не цените! — обиженно выпалила она.

— Ценю, — кивнул Шаповалов с абсолютно серьёзным видом. — Я очень ценю твоё умение создавать проблемы на ровном месте. Ты в этом непревзойдённый мастер. И знаешь что? Я придумал, как применить твой талант.

Он сделал паузу, обводя её тяжёлым взглядом.

— Ты так рвёшься работать и набираться опыта? Отлично. Остаёшься сегодня на ночное дежурство. Будешь принимать всех, кого привезёт «скорая». Вот там и наберёшься и опыта, и справедливости. До самого утра. Вопросы есть?

Борисова открыла рот, потом закрыла. Она поняла, что доигралась. На её лице отразилась вся скорбь мира.

— Вопросов нет, — победоносно заключил Шаповалов. — Разумовский, марш в терапию! Остальные — за работу! Живо!

Он психованно махнул рукой и, не говоря больше ни слова, вышел из ординаторской, оставив за собой звенящую тишину и уничтоженную Борисову.

Все молча смотрели на меня. Я только развел руками.

— Ну а я что? Я ничего. Такие дела.

Борисова, которая, кажется, вот-вот расплачется от обиды, зло посмотрела на меня.

— Иди-иди, герой! — прошипела она. — Мы же вроде как вчера договаривались друзьями быть, а ты… ты опять нас всех подставил!

— А я-то тут при чем? — я усмехнулся. — Я что ли виноват, что меня туда отправляют, а вас — нет? Я же вам вчера говорил: нужно быть со мной заодно. Может, тогда и вы у меня ума-разума наберетесь. И вас тоже будут на сложные случаи отправлять. И вы тоже будете на хорошем счету. Нужно просто ставить больше правильных диагнозов, а не козни строить.