Но сейчас, слушая этот новый, удушающий кашель, я понимал только одно…

— Игорь Степанович, — я обернулся к Шаповалову, который с тревогой смотрел на пациентку. — Мы все ошибались. И одновременно были правы.

Шаповалов непонимающе нахмурился.

— У нее была «стекляшка»! Именно ее я и увидел при первом осмотре. И антибиотики, которые назначил Прилипало, с ней справились. Но они не подействовали на второго, главного врага. На бактерию, которая села на ослабленные вирусом легкие. И теперь, когда «стекляшка» отступила, этот второй враг показал свое истинное лицо. Слышите этот кашель? Это классический, хрестоматийный кашель при атипичной пневмонии, вызванной микоплазмой.

Все смотрели на меня с нескрываемым интересом. Даже Прилипало слегка приоткрыл рот от удивления.

— Стандартный антибиотик, — продолжил я, указывая на Мариам, — который ей давали, все-таки немного подавил сопутствующую флору, которая обычно сопровождает «стекляшку». Но ей от этого не лучше! Потому что основная бактериальная инфекция, которая и вызывает этот сепсис, осталась! И теперь ее кашель стал типичным для атипичной пневмонии, вызванной, скорее всего, микоплазмой! А она, как известно, к цефалоспоринам абсолютно не чувствительна! Мы лечили не ту болезнь. Точнее, лечили только половину болезни.

В этот самый момент в палату, тяжело дыша, вошел заведующий терапевтическим отделением, Мастер-Целитель Георгий Давидович Гогиберидзе. Это был тучный, невысокий мужчина лет шестидесяти, с густыми седыми усами и очень добрыми, но сейчас сильно встревоженными глазами.

Шаповалов тут же, в двух словах, ввел его в курс дела. Гогиберидзе выслушал его, потом меня, потом снова посмотрел на пациентку.

— М-да, картина, конечно, не из приятных, — он задумчиво погладил свои усы. — Микоплазменная пневмония, говорите, адепт? Очень смелое предположение. Но, боюсь, без соответствующего анализа на выявление самой микоплазмы мы не можем с уверенностью ставить такой диагноз. А этот анализ, как вы знаете, делается несколько дней.

— У нас нет этих дней, Георгий Давидович! — вмешался я, не в силах больше молчать. — Вы же сами видите, в каком она состоянии! Пока мы будем ждать результатов ваших анализов, она просто умрет! Я предлагаю действовать по-другому! Лучше сразу начать специфическую терапию, направленную на микоплазму, и посмотреть на ответ организма! Это будет и диагностика, и лечение одновременно!

Гогиберидзе строго посмотрел на меня.

— Молодой человек, вы хоть понимаете, что вы предлагаете? — его голос стал жестким. — Назначать сильнодействующие антибиотики вслепую, без подтвержденного диагноза? Это же грубейшее нарушение всех протоколов! А если это не микоплазма? А если мы только навредим пациентке⁈

— А если мы ничего не сделаем, то она точно умрет! — я посмотрел ему прямо в глаза.

Тут вмешался Шаповалов. Он положил руку на плечо своему коллеге.

— Георгий, парень прав. У нас действительно нет времени на раскачку. Я видел его в деле. У него какое-то звериное чутье на правильные диагнозы. И если он так уверен… я ему верю. Колите Азитромицин. Под мою личную ответственность.

Гогиберидзе несколько секунд колебался, потом, видя решимость на лице Шаповалова, тяжело вздохнул и кивнул дежурной медсестре.

Через несколько минут в вену Мариам уже поступал правильный антибиотик.

Я сделал все, что мог. Дальше оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что я не ошибся. Шаповалов и Гогиберидзе, отдав последние распоряжения медсестре, молча вышли из палаты, бросив на меня строгий взгляд, который можно было трактовать как «смотри у меня, адепт». Прилипало, воспользовавшись моментом, прошмыгнул за ними.

Делать здесь было больше нечего. Я тяжело вздохнул и направился обратно в поликлинику. Наказание есть наказание, и отсиживать свой срок в «первичке» мне все равно придется.

Я спустился на первый этаж, снова прошел через чистую зону, натягивая на себя этот ненавистный защитный костюм, и вошел в кабинет. Время, которое я потратил на Мариам, казалось, тянулось вечность, но на деле прошло не больше получаса.

В кабинете меня встретила изможденная и злая Алина Борисова. Увидев меня, она тут же набросилась, как фурия.

— Ну и где ты шарахался⁈ — зашипела она. — Я тут одна за всех отдуваюсь, а он разгуливает по больнице! У меня уже голова кругом идет от этих кашляющих!

— Решал вопросы, которые тебе и не снились, Борисова, — отмахнулся я от нее, садясь на свое место. — Давай, зови следующего.

Рабочий день тянулся, как липкая патока. Казалось, время застыло. Пациенты шли нескончаемым потоком, и каждый следующий казался тяжелее предыдущего. Я механически слушал жалобы, ставил диагнозы, выписывал рецепты. Голова гудела, спина ныла, а в мыслях постоянно крутилась Мариам. Как она там? Помогло ли лекарство? Или я только усугубил ситуацию?

— Ну что, двуногий, очкуешь? — Фырк, который все это время сидел у меня на плече и с интересом наблюдал за происходящим, решил подлить масла в огонь. — А я тебе говорил, что не нужно было лезть не в свое дело! Сейчас эта твоя Мариам коньки отбросит, и тебя тут же на костре сожгут, как еретика! Вместе со мной! А я, между прочим, еще слишком молод и красив, чтобы так глупо закончить свою жизнь!

— Не каркай, Фырк, — мысленно огрызнулся я.

Кое-как я досидел до конца смены. Чувствовал себя выжатым, как лимон, который пропустили через промышленный пресс.

Скинув защитный костюм в чистой зоне, я переоделся в свою обычную одежду и, вместо того чтобы идти домой, поднялся наверх, в ординаторскую хирургии. Мне нужно было узнать новости.

По пути я столкнулся с Кристиной. Она как раз заканчивала свою смену на посту.

— О, Илья! А ты чего такой… помятый? — она смерила меня сочувствующим взглядом. — Лица на тебе нет.

— Переживаю из-за одной пациентки, Кристин, — честно признался я. — Взял на себя ответственность.

— Не переживай, ты же у нас умный, — она ободряюще улыбнулась. — Уверена, все будет хорошо.

Едва я вошел в ординаторскую, как меня встретил на удивление бодрый Шаповалов.

— А, вот и ты, герой-целитель! — он хлопнул меня по плечу. — А я тебя как раз ищу! Пойдем, покажу тебе кое-что. Думаю, тебе это понравится.

Мы направились в терапевтическое отделение. По дороге я, пользуясь моментом, отправил Фырка вперед.

— Фырк, быстро в триста четырнадцатую! Доложи обстановку! Что там происходило, пока меня не было? — мысленно скомандовал я.

Когда мы с Шаповаловым подошли к палате, я уже знал ответ. Пациентка не просто выжила, она чувствовала себя значительно лучше.

В палате царила почти идиллическая картина. Мариам сидела на кровати, а не лежала пластом. Бледность сошла с ее лица, в глазах появился живой блеск. Рядом с ней стоял счастливый Ашот с огромным букетом аляповатых, но явно дорогих роз.

— А вот и наш герой-спаситель! — торжественно произнес Шаповалов, входя в палату.

Я хмурился, ничего не понимая. Как? Как антибиотик мог подействовать так быстро? Это было практически невозможно. Даже самый мощный препарат требует времени, чтобы справиться с такой тяжелой инфекцией. Что-то здесь было не так.

Мариам слабо, но счастливо улыбалась мне со своей кровати.

— Господин лекарь! Спасибо вам! — ее голос был еще слаб, но полон искренней благодарности. — Мне стало гораздо, гораздо легче! Врачи рассказали, что это вы настояли, чтобы мне дали правильное лекарство!

Странно. Он подействовал слишком быстро. Почти мгновенно. Так не бывает…

— Да, вот какой у нас адепт молодец! — с гордостью сказал Шаповалов, поворачиваясь ко мне.

И именно в этот момент триумфа Мариам вдруг схватилась за живот.

— Ой!

Ее лицо исказилось от боли. Все присутствующие замерли.

— Что такое? Родная моя, что с тобой? — Ашот бросился к жене.

— Не могу… больно!.. — выдохнула она.

И именно в этот самый момент Мариам вдруг побледнела, ее глаза испуганно округлились, она схватилась за живот, и ее стошнило прямо на белоснежную простыню.