Он решительно положил руки на напряженный живот пациента, и я увидел, как вокруг его ладоней заплясали голубоватые искорки «Искры». Зубов явно пытался своей магией снять спазм, унять боль, возможно, даже «прощупать» источник проблемы. Он хмурился, что-то бормотал себе под нос, его лицо покрылось потом.

— Черт… не поддается… — прошипел он сквозь зубы, но рук не убирал, продолжая свои магические пассы. — Что за дрянь… Как будто стена…

Пока он колдовал, пытаясь пробиться сквозь защитные реакции организма пациента, я решил не терять времени.

— Арсений Валерьевич, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, но настойчиво, — я практически уверен, что это несостоятельность анастомоза. Анализы, которые я видел еще днем, уже указывали на скрытое кровотечение и нарастающее воспаление. А сейчас, судя по клинике шока и выраженному перитониту, произошел либо массивный прорыв содержимого в брюшную полость, либо усилилось кровотечение.

— Да погоди ты со своей несостоятельностью, адепт! — отмахнулся от меня Зубов, не прекращая своих магических манипуляций. Он явно не хотел признавать, что его магия не дает эффекта. — Может, это просто острый панкреонекроз так разыгрался… или тромбоз… Сейчас я его… сейчас…

Но живот Гераськина оставался таким же каменным, а показатели на мониторе не улучшались, скорее наоборот. Зубов все сильнее хмурился, его дыхание стало прерывистым от напряжения.

— Арсений Валерьевич, пожалуйста, поверьте мне! — я повысил голос, чувствуя, что мы теряем драгоценные минуты. — Каждая секунда промедления может стоить Семену Петровичу жизни! Если это действительно несостоятельность, а я в этом не сомневаюсь, то никакая консервативная или магическая терапия здесь не поможет! Нужна немедленная релапаротомия, санация брюшной полости и ушивание дефекта! Иначе мы его потеряем!

И тут, когда Зубов, кажется, уже был на грани того, чтобы признать свое бессилие, но все еще не решался на радикальные меры, в наш напряженный диалог неожиданно вмешалась Кристина.

Она подошла к Зубову, и ее голос, обычно такой мягкий и немного кокетливый, теперь звучал на удивление твердо и уверенно.

— Арсений Валерьевич, — начала она, глядя ему прямо в глаза, — я, конечно, всего лишь медсестра, и адепта Разумовского знаю только первый день, но… Поверьте, то, что он сделал сегодня утром с пациентом Петренко, — это было невероятно! Он, будучи адептом, поставил диагноз, который не смогли увидеть даже опытные целители, и этот диагноз подтвердился! А сейчас… сейчас, до вашего прихода, он один, практически на исходе своих магических сил, делал все возможное, чтобы стабилизировать Семена Петровича! Он действовал быстро, четко и очень грамотно, как настоящий, опытный лекарь! Пожалуйста, прислушайтесь к нему! Он точно знает, что говорит, даже если он всего лишь адепт! Нельзя терять время!

Зубов, тяжело дыша, наконец-то отнял руки от живота Гераськина. По его лицу градом катился пот.

— Черт! — выдохнул он, с отчаянием глядя на пациента, потом на меня, потом на Кристину. — Действительно. Не получается! Магия не берет. Как будто там… все очень плохо… Похоже, вы оба правы. Какая, к дьяволу, консервативная терапия! Срочно в операционную! Волкова, живо! Анестезиологов! Операционную сестру! Готовьте все для экстренной релапаротомии! А ты, Разумовский… — он с каким-то новым выражением посмотрел на меня, — молодец. Не испугался.

— Дошло наконец-то до этого барана в белом халате! — тут же ехидно прокомментировал Фырк у меня в голове. — А то так бы и колдовал над бедным мужиком, пока тот окончательно кони не двинул! Дурень!

Я мысленно с ним согласился и с облегчением выдохнул. Получилось! А Кристина просто умница!

Поднялась суета. Гераськина тут же экстренно повезли в операционную.

Я уже было собрался идти с ними — в конце концов, это я поставил диагноз, и я должен был присутствовать на операции, хотя бы в качестве ассистента. Но Зубов остановил меня у самого входа в операционный блок.

— Так, Разумовский, а вы остаетесь здесь, на отделении, — его голос был строгим, но в нем уже не было прежнего скепсиса. — Вы свою работу сделали, диагноз поставили, первую помощь оказали. Молодец. Но на эту операцию пойдет основная дежурная бригада. У вас, как у адепта, пока еще недостаточно официального опыта и допуска для таких серьезных вмешательств. Так что не обижайтесь. Оставайтесь здесь, присмотрите за остальными пациентами. Здесь тоже могут понадобиться ваши светлые мысли.

Я хотел было возразить, сказать, что мой опыт позволяет мне ассистировать на операциях любой сложности, но вовремя прикусил язык. Спорить сейчас было бесполезно.

Когда Гераськина экстренно укатили в операционную, я, проводив его сочувствующим взглядом, вернулся в ординаторскую. Кристина Волкова, все еще немного бледная после пережитого, но с блестящими от какого-то нового чувства глазами, смотрела на меня так, будто я только что воскресил ее любимого хомячка.

Она ничего не сказала, только как-то особенно тепло улыбнулась, и в этой улыбке было столько всего — и благодарность, и восхищение, и, кажется, еще что-то, чего я пока не мог до конца понять. Я кивнул ей в ответ и прошел к своему временному рабочему месту за компьютером.

Фырк тут же материализовался на спинке кресла, всем своим видом изображая крайнюю степень возмущения.

— Ну, двуногий, ну ты даешь! — проскрипел он у меня в голове. — Я тут, можно сказать, жизнь этому Гераськину спас, точный диагноз поставил, а ты меня даже не похвалил! Ни одного доброго слова! А ведь если бы не я, вы бы до сих пор гадали, отчего у него живот болит! Неблагодарные!

Я мысленно усмехнулся. Кажется, мой пушистый компаньон ревновал меня к Кристине и ее восхищенным взглядам.

— Фырк, ты же знаешь, что твоя помощь неоценима, — постарался я его успокоить. — Без тебя я бы, конечно, заподозрил неладное по анализам, но поставить такой точный диагноз так быстро… это было бы невозможно. Так что ты — настоящий герой. Просто я не люблю разбрасываться громкими словами.

— Ну, если так… — Фырк немного смягчился, но все еще дулся. — Тогда в следующий раз требую официального признания моих заслуг! С занесением в личное дело и премией в виде двойной порции орешков!

— Договорились, — кивнул я. — А сейчас у меня к тебе серьезный разговор. Почему ты тогда, когда я тебя просил посмотреть Гераськина в первый раз, ничего не увидел? Ведь проблема уже была, судя по его состоянию.

Фырк как-то сразу сник. Его пушистый хвост поник, а ушки виновато прижались к голове.

— Я не знаю, двуногий, — пробормотал он, и в его голосе прозвучали незнакомые мне до этого нотки растерянности и… стыда? — Я смотрел… честно смотрел! Но ничего такого не увидел. Только обычные послеоперационные изменения, небольшой отек. А вот эту дырку в анастомозе… ее как будто не было! Или я просто ее не заметил.

Он выглядел таким расстроенным, что мне даже стало его немного жаль. Кажется, этот случай действительно выбил его из колеи. Он, видимо, привык считать себя непогрешимым диагностом, а тут — такой прокол.

— Может, я устал? — неуверенно предположил он. — Или моя чуйка дала сбой? Я не знаю, двуногий, правда, не знаю. Мне так стыдно…

И с этими словами он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив меня в полном недоумении. Такого с ним еще не бывало. Он никогда не признавал своих ошибок, а только еще больше язвил и отшучивался.

А тут — такое самобичевание. Странно.

Я остался один в пустой ординаторской, размышляя над поведением Фырка. Мог ли он действительно не увидеть такую серьезную проблему из-за простой невнимательности? Вполне возможно.

В конце концов, он хоть и дух (или кто он там на самом деле), но не всевидящее око. И он тоже может ошибаться, как и все мы. А это значит, что слепо доверять его диагнозам нельзя. Его нужно контролировать, перепроверять, использовать его как очень точный, но все же вспомогательный инструмент. Не волшебную палочку, которая решает все проблемы одним махом, а скорее, глаза, которые видят то, что скрыто от меня, но которые нужно направлять и проверять.