Переглянувшись с начальником особого оперативного отдела, я спросил.

— Вы хотите сказать, Хаас, что все эти ящики вы собирались переправить на «Шторьхе»?

— Зачем, все, — пожав плечами, сказал тот. — Только ящик с особой маркировкой.

— Какой?

— Я не знаю. Только обер-лейтенант Зайдель в курсе.

— Уведите его.

Когда пленного увели, я обратился к красноречиво молчащему Грибнику.

— Вы все поняли, товарищ майор государственной безопасности?

— Да, товарищ командующий.

— Действуйте!

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии. 22 января 1942 года.

Грибник спустился в помещение, где поместили раненого немца. Запах хлорки, крови и йода ударил в нос. В углу на койке лежал обер-лейтенант Кунц Зайдель. Лицо его было белым, как известка, на ноге — окровавленная повязка.

Медсестра только что сделала ему перевязку и собирала грязные бинты. При виде майора госбезопасности она вытянулась было по стойке мирно, но Грибник махнул рукой, велев продолжать.

— Оставьте нас, — сказал он девушке, когда та собрала все свои инструменты и медикаменты.

Медсестра вышла. Начальник особого оперативного отдела сел на табурет напротив раненого. Фриц смотрел на него с ненавистью, но в глазах его уже не было прежней арийской самоуверенности.

— Обер-лейтенант Зайдель, — начал Грибник, — я майор государственной безопасности. У меня есть к вам несколько вопросов.

— Мне нечего сообщить, — ответил тот.

— Есть, — не согласился начальник особого оперативного отдела. — Гюнтер Хаас уже рассказал, кто вы и чем занимались в замке.

— Проклятый предатель. Я всегда говорил, что эсэсовцы слабаки.

— Это ваши проблемы. Меня интересует другое. Какой ящик вы должны были вывезти?

Зайдель заткнулся. Заерзал на койке, но одну рука его была прикована к спинке, а нога ранена, так что при всем желании он не мог встать и разобраться с большевиком, который его допрашивал. Грибник ждал.

— У нас есть показания Хааса, — сказал он, когда немецкий летчик выдохся. — Он сказал, что ящик имел особую маркировку. Какую?

Фриц отвел взгляд. Грибник видел, как нацистский фанатизм борется в нем с желанием остаться в живых. Все равно ведь никто не увидит, как умирает верный солдат фюрера и старенькая мама не узнает, что стало с ее Кунцем.

— От этого зависит ваша жизнь, — сказал майор госбезопасности, подливая масла в огонь. — Если вы скажете правду, у суда появится аргумент для смягчения вашей участи. Если нет, пеняйте на себя.

Зайдель продержался еще несколько секунд, потом еле слышно сказал:

— На ящике была красная полоса. Диагональная. И буквы «RK» — Reichskanzlei.

— Что в нем?

— Я не знаю. Мне приказали только вывезти его.

— Куда?

— В Баварию. Сесть на заброшенный аэродром возле Мюнхена. Там меня должны были встретить.

— Кто?

— Не знаю. Я только выполнял приказ.

— Координаты аэродрома?

Летчик назвал.

— Вы будете жить, обер-лейтенант, — сказал ему Грибник и добавил: — Если ваши слова подтвердятся.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 22 января 1942 года.

— Товарищ маршал, разрешите доложить, — обратился ко мне начальник особого оперативного отдела.

— Разрешаю. Докладывайте.

— Летчик Кунц Зайдель сообщил на допросе, что его группа пыталась вывезти на заброшенный аэродром возле Мюнхена ящик с маркировкой «RK», — доложил он. — Ящик уже идентифицирован.

— Что в нем?

— Мы не вскрывали, — ответил Грибник, — но у меня есть предложение.

— Слушаю.

— Мы можем довести начатое немцами до конца. Заменить содержимое ящика на какой-нибудь хлам, запечатать, и доставить по координатам, которые сообщил Зайдель. В Баварию, на аэродром под Мюнхеном.

— И что это даст?

— Мы увидим, кому предназначался этот груз. Кто его ждет. И сможем выйти на тех, кто стоит за этой операцией. Те, кто хотел эвакуировать этот ящик, не остановятся. Они будут ждать, а не дождавшись, придумают другой способ изъятия.

Я закурил, обдумывая его слова.

— А если они откроют ящик, который вы привезете?

— Вряд ли откроют, — сказал Грибник. — Наемники не будут проверять груз. Их задача — доставить и получить деньги. А те, кто получит ящик, узнают, что внутри, уже потом, когда будет поздно.

— Кто будет доставлять? — спросил я.

— У нас есть летчик, он знает немецкий. Я полечу с ним.

— Не слишком ли рискованно, товарищ Грибник. Вы вполне можете послать кого-нибудь из своих сотрудников.

— Сотрудников я тоже отправлю, но раньше. Они оцепят аэродром до моего прилета.

— Хорошо, но не подставляйтесь под пулю.

Берлин — Мюнхен. 23 января 1942 года.

Ночь была черной, безлунной. Над летным полем висел сырой и липкий туман, влага которого пробирала до костей. У дальнего ангара, на бетонной площадке, стоял «Fi-156 Storch». Всем своим обликом он оправдывал свое название «Аист».

Грибник подошел к самолету, обошел его, проверяя, все ли на месте. Топливо было залито, масло проверено, бортовая документация оформлена по всем правилам. На фюзеляже полузатертые опознавательные знаки люфтваффе, те самые, что были на машине Зайделя. Без них не было бы смысла лететь.

У крыла стоял летчик — капитан Луговой, высокий, худой, белобрысый. Он служил в транспортной авиации, летал на «Ли-2», но на «Шторьхе» тоже летал, вернее на его советской реплике «ОКА-38 'Аист». Еще до войны, в аэроклубе.

— Все готово, товарищ майор, — сказал он, козырнув.

— Ящик на месте?

— Загрузили и закрепили.

Грибник заглянул в кабину. На заднем сиденье, за спиной пилота, лежал тот самый ящик — деревянный, с красной диагональной полосой и буквами «RK». Прикреплен он был двумя ремнями, чтобы не сдвинулся.

В ящике лежали не секретные документы и не ценности. Только старые немецкие карты и несколько книг по тактике, но об этом знал только Грибник. Для того, кто ждал, это должно было выглядеть, на первый взгляд, как настоящий груз.

— Карта у вас есть? — спросил Грибник, обращаясь к Луговому.

— Есть, товарищ майор госбезопасности. Немецкая. Маршрут проложен. Первая посадка — в Нюрнберге. Там дозаправка. Вторая — Мюнхен. Дальше летим по координатам Зайделя.

— Тогда пошли.

Грибник забрался в кабину. В ней было тесно. Устроился на жестком сиденье. Ветровое стекло запотело. Луговой завел двигатель, дал ему прогреться. Потом проверил приборы. Выглядел он при этом не слишком радостным.

— Видимость — сто метров, — проворчал летчик. — Придется взлетать по приборам.

— Взлетайте.

Самолет покатился по бетонке, потом оторвался от земли. Внизу поплыли огни Берлина — редкие пока и тусклые, но уже не нуждающиеся в затемнении. Начальник особого оперативного отдела ОКС смотрел в иллюминатор и думал о предстоящем.

Через час они были над Нюрнбергом. Посадка, дозаправка. На аэродроме не было ни души. Это было согласовано с его начальником. Только дежурный, который проверил документы, козырнул и махнул рукой — взлет разрешен.

На вторую посадку, под Мюнхеном, начали заходить, когда уже стало светать. Луговой вел «Шторьх» на самой малой высоте, едва не цепляя шасси за верхушки деревьев, покуда не показался маленький аэродром подскока.

Самолет коснулся колесами самого начала полосы, прокатился по кем-то расчищенному от снега бетона и замер. Здесь было тихо и пусто. Грибник сам открыл дверцу, спрыгнул на бетонку, осмотрелся.

— Где встречающие? — спросил его Луговой.

— Должны быть, — ответил майор госбезопасности. — Ждем.

Ждать пришлось недолго. Через полчаса к самолету подкатил черный, не слишком новый «Мерседес». Из него вышли двое в штатском. Они подошли к самолету, осмотрели его, потом заглянули в кабину.

— Где груз? — спросил один из них.

— Здесь, — ответил Грибник по-немецки.