— Лечь в дрейф! — потребовали с катера из рупора по-немецки. — В противном случае, будем стрелять!

Выругавшись, шкипер велел молодому напарнику сбавить ход. Беглецы замерли у планшира, не зная, как себя вести. Не подчинение военным властям — это верная смерть. Все немцы на оккупированной территории знали, что Маршал Жуков шутить не любит.

Патрульный катер приблизился к баркасу. В деревянный борт впились крючья багров. Шкипер махнул рукой, чтобы напарник остановил движок. Старый рыбак вынул из кармана документы, обернутые клеенкой.

— Принять трап! — прозвучала команда с катера.

Молодой рыбак принял сбитый из двух досок трап. С катера спустился русский пограничник, потребовал предъявить документы. Шкипер развернул свою клеенку. Скорцени, кивнув фон Брауну, тоже достал из-за пазухи паспорта.

Пограничник, подсвечивая фонариком, посмотрел бумаги, предъявленные владельцем баркаса, кивнул, возвращая их. Затем взял паспорта пассажиров. Долго листал, светил в лица Скорцени и фон Брауна, сличая их с фотографиями.

— Команда баркаса свободна, — объявил пограничник. — А вы, господа, пожалуйте на борт пограничного катера ВМФ СССР.

«Господа» переглянулись и фон Браун, захватив свой багаж с чертежами и записями, не мешкая, вскарабкался по трапу. За ним, тяжело дыша и чертыхаясь, полез Скорцени. Едва они оказались на палубе, их немедленно обыскали, изъяв все личные вещи и чертежи с записями.

После чего обоих повели вниз, туда где располагался матросский кубрик, усадили на банку. Через несколько минут пришел командир катера, молодой, почти мальчишка, лейтенант. Пристально оглядел беглецов.

— Кто такие? — спросил он по-русски.

Пограничник, что проверял документы, протянул ему изъятые паспорта, пояснил:

— Написано, что оба инженеры.

— Та, та, ми опа иншенеры, — ответил Скорцени на ломаном русском. — Остались пез рапота…

Лейтенант полистал документы. Хмыкнул.

— Интересная у вас внешность, господин «инженер», — сказал командир катера. — И документы, надо сказать, подозрительно новенькие, и почему-то вы решили переправиться на рыбацкой лодке в такую непогодь… Сдадим вас в портовую комендатуру. Там разберутся.

Он кивнул, и в кубрик спустился еще один пограничник. Передал первому автомат и оба застыли в карауле. Лейтенант поднялся наверх. Скорцени и фон Браун опустились на скамью и молча смотрели в одну точку, понимая, что их побег провалился.

Закончив ночное патрулирование, пограничный катер взял курс на берег. Вскоре он пришвартовался в небольшом порту, где «инженеров» уже поджидал советский офицер — судя по всему, начальник контрразведки.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 30 ноября 1941 года.

Я только что закончил очередной разговор с Пиком и Гротеволем по вопросу объединения немецких партий, когда в кабинет вошел Грибник. Он был сосредоточен и собран, как всегда, когда докладывал о чем-то серьезном.

— Товарищ маршал, — сказал он, закрывая за собой дверь, — есть новости. Пограничный катер задержал двух человек, переправлявшихся на Борнхольм из Пенемюнде.

— И что в этом особенного? — спросил я, ожидая продолжения. Грибник не любил торопиться с докладами, если не был уверен в фактах.

— Один из них, судя по описанию, похож на Отто Скорцени. Второй — высокий, худощавый. Оба назвались гражданскими инженерами. При них были чертежи и схемы устройств, очень напоминающих ракетные установки.

— Ракетные установки? — переспросил я. — А не фон Браун ли это?

— Вероятнее всего, — кивнул майор госбезопасности. — Его описание совпадает с фотографиями. Ведь он как раз руководил Ракетным центром в Пенемюнде.

Я затушил папиросу, подошел к карте, висевшей на стене. Ракетный центр в Пенемюнде в прошлой версии истории успел наладить производство боевых ракет нескольких видов. В этом варианте, немцы не добрались даже до стадии летных испытаний.

Тем не менее, разработки и талант Вернера фон Брауна могли бы пригодиться нашей ракетной индустрии. После бегства, охранявших Пенемюнде частей СС, наши войска прошли мимо этой деревушки, но тамошняя комендатура присматривала за Ракетным центром.

— Где они сейчас?

— Сидят в особом отделе.

— Доставьте их сюда.

— Есть, товарищ командующий.

Грибник вышел. Я остался у карты, размышляя о том, что это может значить. Скорцени — это просто пешка, опасная на свободе. Его можно либо использовать для нужд ООО или расстрелять. А вот фон Браун — совсем другое дело.

Через несколько часов обоих «инженеров» доставили в штаб ОКС. Я приказал рассадить их по разным комнатам, приставить охрану, накормить, если голодны. Потом я вызвал начальника особого оперативного отдела и сказал, что хочу видеть обоих, но по очереди.

Он сопроводил меня сначала в комнату, где коротал время штандартен-оберюнкер Скорцени, во многом благодаря мне, в этой версии истории не достигший чинов и почестей, коими его отмечала верхушка Рейха.

— Садитесь, штандартен-оберюнкер, — сказал я ему, когда он вскочил и по привычке щелкнул каблуками.

Благо хоть «Хайль Гитлер» не гаркнул. Я разглядывал его физиономию, перечеркнутую шрамом. Как никак, сей господинчик устраивал на меня охоту, пытался завербовать, угрожал моей семье. Однако личной неприязни у меня к нему не было. Много чести.

— Господин Скорцени, — начал я, — вот мы и встретились.

Грибник перевел. Штандартен-оберюнкер попытался состроить улыбку, но она у него вышла кривой.

— Для меня это большая честь, господин Маршал, — выдавил он из себя.

— Не знаю, как насчет чести, — продолжал я, — а вот удовольствия я вам не обещаю… Впрочем, вами займутся компетентные органы.

Я вышел из комнаты, оставив Отто Скорцени наедине с его страхами и надеждами. Он меня больше не интересовал, а вот госбезопасность, я думаю, сумеет из него вытрясти все, что может пригодится в будущем.

Фон Браун тоже приветствовал меня стоя, но без эсэсовского лоска. Сразу видно, гражданский, хотя и носил мундир унтерштурмфюрера. Не слишком высокий, особенно если учесть, что в другой линии событий этот конструктор дослужился до майорских погон.

— У меня к вам вот какой вопрос, господин фон Браун, — сказал я, — как же вы — ученый, человек мечтавший о покорении космоса, взялись создавать ракеты для нацистской Германии?

— Я никогда не разделял человеконенавистническую идеологию нацистов, — принялся оправдываться тот, — но от меня официально потребовали вступить в национал-социалистическую партию. В то время, а именно в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, я уже был техническим директором военного ракетного центра в Пенемюнде… Мой отказ вступить в партию означал бы, что я должен отказаться от дела всей моей жизни. Поэтому я решил вступить. Мое членство в партии не означало для меня участия в какой-либо политической деятельности… Весной сорокового года в Пенемюнде приехал штандартенфюрер СС Мюллер и сообщил мне, что рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер прислал его с приказом убедить меня вступить в СС. Я немедленно позвонил своему военному начальнику… генерал-майору Дорнбергеру. Он мне ответил, что… если я желаю продолжить нашу совместную работу, то у меня нет другого выбора, кроме как согласиться…

— Вам чрезвычайно повезло, унтерштурмфюрер СС Вернер Магнус Максимилиан фрайхерр фон Браун, что Красная Армия разрушила нацистскую военную машину прежде, чем вы стали военным преступником. Именно поэтому вы еще не в лагере… Впрочем, я еще могу вас отправить туда, хотя бы за то, что вы попытались нелегально пересечь границу, охраняемую советскими пограничниками, покуда этим не займутся военнослужащие новой социалистической Германии.

Фон Браун несколько тягостных для себя минут молчал, понурив голову, потом сказал:

— Я готов искупить свою вину, служа на благо этой новой Германии.

— Полагаю, у вас будет такая возможность, — откликнулся я.

— А как быть с моими людьми, госпо… товарищ Маршал? — мгновенно оживился конструктор. — Инженеры, техники, которые остались в Пенемюнде?