— Но это же нарушение Атлантической хартии! — воскликнул Черчилль.

— Атлантическая хартия, — напомнил Молотов, — подписывалась без нас. И мы не обязаны ей следовать.

Переговоры прервались на обед. Гости Кремля разошлись по своим апартаментам. Американцы и британцы собрались за рюмочкой бренди, чтобы посовещаться отдельно от неуступчивого советского вождя.

— Сталин не уступит, — сказал премьер-министр. — Он уверен в своей силе.

— У него есть атомная бомба и вскоре будет средство доставки ее на значительное расстояние, — ответил американский президент. — А также, сильнейшая не только в Европе, но и в мире армия. Мы должны договариваться.

На следующий день начались споры о репарациях. Сталин требовал сумму равную двадцати миллиардам долларов, половину из которых Москва должна была получить немедленно. Черчилль и Рузвельт пытались давить на жалость к бедным немцам.

— Вы ведь и так получили ленд-лиз еще до немецкого нападения, — сказал президент США. — Мы помогали вам, чем могли.

— Вы помогали нам оружием, техникой, сырьем, металлом, продовольствием, и все это мы покупали у вас, — ответил Сталин. — Мы платили золотом, лесом, нефтью. Война принесла нам колоссальные убытки. Кто их компенсирует?.. Не хотите, чтобы платили «бедные немцы», можете внести эту сумму сами.

Этот вариант явно не устраивал «союзников». Понятно, что ни малейшей жалости к населению Германии они не испытывали. Наоборот, хотели принять самое действенное участие в дележе добычи.

— Господа, — снова заговорил вождь, видя как они мнутся. — Давайте будем честны. Мы победили. Мы взяли Берлин. И мы не отдадим то, что завоевали.

На следующий день газеты всего мира вышли с заголовками: «Три державы подписали Декларацию о всеобщем мире в Москве. Человечество вступает в новую эру». На фотографиях читатели могли видеть Сталина, Рузвельта и Черчилля, улыбающихся, с бокалами в руках.

Помимо других спорных вопросов, которые несмотря на все противоречия, все же удалось разрешить, было принято решение о создании Организации Объединенных Наций со штаб-квартирой в столице Союза Советских Социалистических Республик.

Москва. 17 ноября 1941 года.

Кривцов сидел в кабинете начальника аэропорта, когда зазвонил внутренний телефон. Полковник авиации снял трубку, выслушал, прикрыв ладонью микрофон, и повернулся к майору государственной безопасности:

— Прибыл рейс из Стокгольма с дипломатической почтой.

— Действуйте, как договорились. Надеюсь, ваш фотограф-любитель уже на месте?

— Да, он предупрежден об осторожности и необходимости соблюдать государственную тайну.

— Пусть прибывшие проходят таможню без задержек, багаж не трогать.

— Как обычно.

Одетый в штатское Кривцов, отправился в зал прилета, занял позицию у окна. Через стекло он видел, как из «Ли-2» ГВФ вышли несколько человек. Среди них был высокий, подтянутый парень в строгом сером пальто, с кожаным портфелем в руке.

В нем не было ничего примечательного. Типичный скандинав, светловолосый, невозмутимый. Не озирается с любопытством, значит, не в первый раз в Москве. Майор госбезопасности проводил его взглядом, покуда прибывшие ни скрылись в здании КПП.

Через двадцать минут Кривцова известили, что дипкурьер Густав Андерсон прошел паспортный контроль, забрал багаж и вышел на улицу, где сел в такси, хотя по правилам, должен был уехать в город на машине посольства, забравшей остальных.

Наружка — трое лучших оперативников контрразведки — двинулась следом. Они меняли машины на каждой остановке, но ни на секунду не упускали объекта из виду. Через час доложили, что такси, номерной знак такой-то, остановилось у гостиницы «Националь».

Андерсон зарегистрировался, поднялся в номер, шторы которого, выходящие на улицу Горького, были наглухо задернуты. Наружка осталась на улице, укрывшись в подъездах и припаркованных машинах.

Пока суть да дело, фотолаборатория распечатала снимки и передала их майору госбезопасности. Внимательно разглядев их, Кривцов покачал головой. Фотограф-любитель снимал всех подряд, прилетевших из Стокгольма, но дипкурьером оказался вовсе не блондин.

Под именем Густава Андерсена, дипломатического курьера, значился невысокий темноволосый крепыш. Он-то и отправился в «Метрополь». Еще через час пришло донесение: «Объект в номере. Заказал обед. Наружу не выходит».

Майор госбезопасности знал, что агент Скорцени не случайно прибыл в Москву через Швецию. Ему нужна была связь — кто-то, кто знает город, имеет доступ к тюремной больнице и может осуществить акцию. Случайный человек не смог бы даже подойти к Лефортово.

Оперативники, следившие за дипкурьером, заметили, что тот через некоторое время снова вышел из гостиницы, с одним портфелем в руках. Направился в маленькое кафе на улице Горького, где заказал кофе и начал читать газету.

Получив эту информацию, Кривцов решил, что пора подключаться. Агент, наверняка, вышел для того, чтобы с кем-то встретиться. Надо дать ему возможность сделать это, ни в коем случае, не спугнув.

Майор госбезопасности выехал с Лубянки и вошел в кафе именно в тот момент, когда там появился низкорослый, лысоватый мужчина лет пятидесяти, в очках, с портфелем. Он сел за столик Андерсона, заказал кофе и минут десять просто читал газету.

На агента внимания он не обращал. Андерсон тоже всем своим видом игнорировал соседа по столику, неторопливо попивал кофе, наблюдая через окно на заснеженную Москву, полную автомобилей и пешеходов. Наконец, Андерсон поднялся, оставил деньги на столе и вышел.

При этом он взял портфель соседа по столику, который остался на месте. Кривцов сделал своим людям знак: «Берите этого, но тихо». И когда лысоватый, сложив газету, встал, взял чужой портфель и направился к выходу, его перехватили два оперативника.

— Предъявите паспорт, гражданин, — сказал один из них, мелькнув у того перед носом «корочками».

— А в чем дело, товарищи? — явно начал тот тянуть время.

— Ни в чем. Обычная выборочная проверка, — последовал ответ.

Захваченный врасплох сосед шведского дипкурьера по столику, вытащил из внутреннего кармана паспорт. Оперативник раскрыл его и внимательно изучил. Майор госбезопасности исподтишка наблюдал за этой процедурой, не вмешиваясь.

— Иван Петрович Семенов, — громко произнес оперативник. — Одна тысяча восемьсот девяностого года рождения… Прописан… Москва, Кривоколенный переулок шесть, квартира двенадцать…

— Ну да, — кивнул тот. — Заведующий кондитерской здесь же на улице Горького… А в чем дело, товарищи?..

Оперативник оглянулся на своего начальника. Тот едва заметно кивнул.

— Придется вам, гражданин Семенов, пройти с нами. Там все узнаете.

Через десять минут, заведующего кондитерской доставили в ближайшее отделение милиции. Начальник оного уступил сотрудникам госбезопасности свой кабинет для допроса задержанного. Майор госбезопасности вошел, когда о Семенове было уже многое известно.

— Итак, гражданин Семенов, — сказал Кривцов, усаживаясь напротив задержанного за стол начальника отделения. — Вы служите заведующим «Кондитерской номер семь», расположенной по адресу улица Горького, дом тридцать три?

— Совершенно верно, товарищ…

— Называйте меня «гражданин начальник».

— Хорошо, гражданин начальник, — охотно исправился Семенов. — Я не понимаю, в чем меня обвиняют. У меня «Грамоты», до войны я был премирован путевкой в Кисловодск. Совсем недавно была ревизия, которая не выявила никаких нарушений…

— Скажите, Иван Петрович, — перебил его майор госбезопасности, — с кем вы сидели за столиком, перед тем, как вас задержали?

— Не знаю… Гражданин какой-то… Правда, мне кажется, что он иностранец…

— Почему вы так думаете?

— Одет не по нашему и на лице, знаете, такое выражение… Презрительное что ли…

— Хорошо, гражданин Семенов. Допустим, вы не знаете, кем был ваш сосед по столику, но вот скажите, что у вас в портфеле?..