— Мы не можем допустить, чтобы русские вошли в Берлин первыми, Фрэнк, — сказал он. — Если это случится, вся Германия станет советской. А за ней — Франция, Италия, Испания. Коммунизм захлестнет Европу.

— Мы не можем им помешать, — ответил американский президент. — У них армия в пять миллионов человек, тридцать тысяч танков, двадцать тысяч самолетов. И атомная бомба. А у нас? Пятьдесят дивизий только-только формируются. Даже если мы очень постараемся, то все равно не успеем перебросить войска на континент раньше, чем Жуков будет в Берлине.

— Тогда давайте подумаем, как нам договориться со Сталиным, — сказал глава британского правительства. — Не потеряв при этом лица.

Рузвельт кивнул. Достал из портфеля лист бумаги, на котором уже были набросаны пункты будущего соглашения. Это был результат нескольких бессонных ночей, во время которых Государственный департамент составил проект сего документа.

— Вот проект Атлантической хартии, — сказал он. — Совместная декларация общих принципов. Здесь не будет ни слова о бомбе и разделе Европы. Только общие фразы о праве наций на самоопределение, о свободе морского судоходства, о разоружении агрессоров.

— Этого мало, — отмахнулся Черчилль. — Нам нужно конкретное соглашение о зонах ответственности.

— Это позже. Сначала — хорошая мина при плохой игре.

Они замолчали. Тишину нарушал лишь плеск волн за бортом да сдержанное урчание судовых механизмов. Британский премьер тяжело расхаживал по кают-компании. Паркет палубного настила скрипел под его крепкими башмаками.

— Скажу вам откровенно, Франклин, — сказал он тихо, — я никогда не думал, что доживу до того дня, когда Британская империя будет зависеть от милости русского медведя.

— Мы еще не зависим, — ответил его американский собеседник. — У нас есть время. Год, может быть, два. Если мы успеем создать свою бомбу — баланс сил восстановится.

— А если не успеем?

— Тогда, сэр Уинстон, наступит новая эпоха. И мы должны сделать все, чтобы выжить в в этом прекрасном новом мире.

За бортом линкора, где-то далеко на западе, еще не зашло солнце. А на востоке, над казахстанской степью, уже вставала заря новой эры. Эпохи, в которой у СССР было оружие, способное уничтожить любую армию.

В дверь осторожно постучали. Глава британского правительства на правах хозяина разрешил войти. Дверь отворилась и через комингс переступил юркий, как сверчок, секретарь Черчилля, протянул ему листок расшифрованной радиограммы.

— А вот вам и третья новость, Фрэнк, — проворчал британский премьер, ознакомившись с содержанием депеши.

Переправа через Одер. 5 ноября 1941 года.

Рассвет за Одером был не красным, а скорее серым. Низкие облака висели над водой, и мокрый снег падал на броню танков, на плечи пехотинцев, на обожженную землю теперь уже Германии. Мы стояли на восточном берегу, который уже был за нами.

— Товарищ Маршал, — доложил Маландин — переправа началась.

Я кивнул, взял бинокль. В серой мгле угадывались силуэты «Т-34», что шли по понтонному мосту, наведенному саперами за ночь. Первые машины уже проламывали в прибрежные кусты на том берегу, разворачиваясь в боевой порядок.

— Чьи машины? — спросил я.

— 16-й армии, — ответил начштаба. — За нею пойдет 47-я и 3-я. Остальные переправляются западнее и восточнее. Авиация прикрывает с воздуха.

Из-за реки донеслись редкие выстрелы — немцы отошли от берега, не приняв боя. Похоже, у них был приказ держать оборону на западном берегу, но не ценой собственной гибели. Фон Бок не склонен был к героическим жестам.

Обескровленные дивизии вермахта, деморализованные отступлением, вряд ли могли оказать нам серьезное сопротивление. А тут еще два мощных взрыва, причину которых уяснить они не могли.

Я намеренно приказал в момент испытаний не поднимать в небо бомбардировщики, чтобы была яснее картина разрушений, нанесенных подрывом пары двухтонных боеголовок. Откровенно говоря, результат вышел скромный, но в этом нет вины ракетчиков.

— Георгий Константинович, — снова окликнул меня начштаба, — разведка докладывает, что противник отступает к Франкфурту-на-Одере. Бросает технику, склады. Настроение у них подавленное.

— Еще бы, — ответил я. — Не каждый день на их головы падают ракеты.

После встречи с Королевым, я понял, две ракеты, выпущенные вчера, хотя и сделали свое дело, уничтожив переправу и железнодорожный узел, задержав подвоз немецких резервов минимум на сутки, но пока это были лишь первые ласточки грядущих РВСН.

Предстояло только наладить серийное производство, подобно тому, как немцы в предыдущей версии истории наладили производство «Фау-2». Так что, пока суть да дело, нам на фронте они уже не понадобятся.

— Трофимов, — сказал я, — машину. Поедем на западный берег.

— Есть, товарищ командующий.

Мы переправились по понтонному мосту. Внизу, под настилом, текла быстрая, темная вода. Где-то там, в глубине, лежали обломки немецких понтонов, разбитых попаданием боеголовки ракеты «Р-1М». На западном берегу нас встретил Лукин.

— Поздравляю, Михаил Федорович, — сказал я ему. — Первый шаг по немецкой земле.

— Спасибо, товарищ маршал. Теперь до Берлина — рукой подать.

— Рукой не рукой, а дойти надо.

Я прошелся по берегу. Трава была примятой гусеницами, кое-где чернели воронки от снарядов. В кустах валялась немецкая каска. Я поднял ее, посмотрел на свет. Внутри была выцарапана надпись: «Jeder kriegt sein Ende» — «Каждому война приносит конец».

— Не верно, — хмыкнул я. — Не каждому, а тому, кто ее начинает.

Отбросив каску, я вернулся к машине. Колонна двинулась дальше на запад. Впереди был Франкфурт-на-Одере, а за ним и вся остальная Германия. А самое главное, впереди была Победа. И двадцать семь миллионов выживших советских людей.

Трудно даже представить, сколько пользы эти двадцать семь миллионов могут принести своей стране. Сколько семей продолжат жить и радоваться, а сколько детей родится. СССР не станет втягиваться в разорительную гонку вооружений и не распадется в 1991.

Во всяком случае, пока буду жить, я не позволю своей стране плясать под дудку западных политиканов, какой бы морковкой они ни манили и какие бы гадости ни делали исподтишка. Впрочем, сначала надо поднять красное знамя над Рейхстагом.

Берлин, Рейхсканцелярия. 5 ноября 1941 года.

Толстое стекло кабинета в Рейхсканцелярии плохо пропускало звуки, но Гитлер все-таки слышал, как дождь барабанит по стеклу, колеблющейся пеленой размывая очертания города. Сегодня был хороший день, потому что враги Рейха не бомбили его столицу.

Юлиус Шауб, шеф-адъютант фюрера, доложил, что в приемной дожидается Кейтель. Рейхсканцлер раздраженно дернул плечом. Шауб, разбиравшийся в мимике и жестах своего патрона, расценил это, как разрешение.

Через минуту двери открылись и в кабинет вошел начальник штаба верховного главнокомандования вермахта. Лицо генерал-фельдмаршала было серым, как небо над Берлином, но вождь немецкой нации не обращал на это внимания.

— Мой фюрер, — начал Кейтель, запинаясь, — русские форсировали Одер. Их передовые части вступили на территорию Германии. Западнее Франкфурта-на-Одере идут бои.

— А как дела обстоят у фон Лееба?

— Немногим лучше. Русские взяли Пилау. Кенигсберг в опасности.

— А у Шульца?

— Совершил ошибочный маневр, собираясь пробиться через Карпаты, был блокирован войсками русского генерала Ватутина.

— Почему меня окружают одни идиоты, — с тоской произнес фюрер.

— Есть еще одна новость, мой фюрер, — проглотив обиду, проговорил генерал-фельдмаршал. — Разведка донесла, что русские на Одере применили… новое оружие.

— Новое оружие? — переспросил Гитлер. — Какое?

— Мы не знаем точно, мой фюрер. По докладам очевидцев, это было похоже на ракеты, только очень большие. Они падали с неба, без звука, а потом раздавался взрыв страшной силы. Переправа через Одер была уничтожена в одно мгновение, как и железнодорожный узел во Франкфурте-на-Одере.