— Вы знаете, где вы находитесь?

— В Москве, в тюрьме вашей службы безопасности.

— Верно. А понимаете, почему вы здесь, а не в гостинице «Метрополь»?

Бывший группенфюрер промолчал. Они понимал, что это, скорее, издёвка, чем действительно вопрос, требующий ответа. Да и допрашивающий и не торопил. Перевернул страницу в папке.

— А потому вы здесь, что нам с вами предстоит долгая, серьезная работа. И не на один день. А здесь для этого созданы все условия. Вы будете получать нормальное питание, чистую одежду, возможность мыться. С вами будут обращаться согласно конвенции, как с военнопленным, но вы должны понимать, что от вашей искренности зависит очень многое.

— Разрешите узнать, господин следователь… — начал было Мюллер.

— У нас подследственный должен обращаться к следователю «гражданин». Спрашивайте.

— Что именно зависит от моей искренности, гражданин следователь?

— Ваше будущее. И будущее ваших близких. Вы знаете, что Гитлер объявил вас предателем? Ваша семья арестована. Им грозит концлагерь. Если вы поможете нам, мы поможем вашим родным. Не сразу, не в открытую, но поможем.

Бывший шеф Гестапо побледнел. Софи, Райнхардт, Лизхен… Что с ними теперь будет?.. А с Анной?.. Она, формально, не член семьи, но разве Гестапо это остановит?.. Он впервые с ненавистью подумал о тайной полиции Рейха, которой отдал столько лет жизни.

— Я не предатель, — пробормотал Мюллер, понимая как глупо и беспомощно это звучит.

— Для Гитлера — предатель, — последовал ответ. — Для нас — ценный источник информации. Поэтому с вами разговаривают вежливо.

— Если есть хоть малейшая возможность помочь моей семье, я готов рассказать все, что знаю.

Майор госбезопасности кивнул, взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

— Начнем с самого простого, — сказал он. — Назовите ваше настоящее имя, дату и место рождения.

— Генрих Мюллер, двадцать восьмое апреля тысяча девятьсот десятого года, Мюнхен.

— Член НСДАП с какого года?

— С тысяча девятьсот тридцать девятого, но я не сторонник нацизма…

— В каком году начали руководить Гестапо?

Мюллер отвечал. Монотонно, тихо, иногда запинаясь. Следователь записывал, не перебивая. Вопросы были простые, не провокационные. Они касались биографии, карьеры, наград. Пока ни слова не было сказано о пытках, казнях и концлагерях.

А именно этих вопросов начальник тайной полиции и опасался. Отделы Гестапо действовали на всех оккупированных территориях и зверств по отношению к гражданам захваченных стран творилось предостаточно.

И все же об этом речи пока не было. Может быть поэтому, допрос длился не более часа. Наконец, майор госбезопасности отложил перо. Внимательно посмотрел на допрашиваемого, и сделав какой-то вывод, сказал:

— Достаточно на сегодня. Вижу, вы готовы сотрудничать. Продолжим завтра.

Он нажал кнопку звонка. Вошел конвоир в звании сержанта.

— Отведите арестованного в камеру, — приказал следователь. — Обеспечить обед и прогулку.

Бывший группенфюрер поднялся. В коридоре перевел дух. Весь допрос он ждал, что майор сорвется на крик, но тот говорил с ним по-человечески. И это было страшнее, чем ругань и пытки. Неужели им от него нужно что-то большее, чем просто признание?

В камере заключенного ждал обед — суп с куском вареной говядины, картофельное пюре, компот. Хлеб был свежий. Сержант даже оставил ему пачку папирос и спички. Конечно, это были не немецкие сигареты, тем более — не американские, но все же табак.

Мюллер закурил, глядя в маленькое окно, из которого был виден лишь клочок хмурого осеннего неба. Как бы то ни было, для него война закончилась. И теперь, хочешь не хочешь нужно было начинать новую жизнь, в которой вчерашние враги становились судьями.

Москва. 22 октября 1941 года.

Вылетел я немедленно. Штурм познанской цитадели шел как по маслу, хотя сходу ее взять все же не получилось. В Минске, который уже начал активно отстраиваться, я пересел на «Ли-2» до Москвы.

Чем бы ни был обусловлен этот вызов в столицу, совесть моя была чиста. Я видел в иллюминаторы нитки железных и шоссейных дорог, по которым свободно двигался транспорт, уцелевшие города и села, заметаемые ранним снежком мирные поля.

Врагу так и не удалось прорваться в глубь страны, сколько заводов и фабрик продолжали работать, сколько советских людей остались в живых и не познали ужасов немецкой оккупации. Будущее страны будет прекрасным, даже если меня расстреляют сегодня.

Вопреки опасениям, на аэродроме меня ждала знакомая «эмка» с шофером из гаража НКО. Мы поздоровались за руку и тот отвез меня на квартиру, в дом на улице Грановского. Александра Диевна и дочки встретили меня, как встречают главу семьи с фронта.

Долго наслаждаться отдыхом в кругу семьи не пришлось. В тот же день вечером Верховный вызвал меня к себе в Кремль. В кабинете, помимо него, находились Молотов, Берия и Василевский. На столе была разложена карта Восточной Европы — от Вислы до Эльбы.

— Товарищ Жуков, — начал Сталин, не поднимая головы от карты. — Западный фронт сражается на пути к Берлину. Вы знаете эту дорогу. Мы думаем оставить вас на этом направлении. А Рокоссовского — перевести на Северо-Западный фронт, сменив Попова.

Я удивился. Константин Константинович командовал 47-й армией в составе Западного фронта, и его соединения успешно действовали на познаньском направлении. Переводить его на Северо-Западный — значит отправить на второстепенный театр.

Маркиан Михайлович Попов же, командовавший Северо-Западным, был опытным военачальником, и я не видел причин для его смещения. По крайней мере тех, что связаны с результатами командования. На мой взгляд, вполне успешными.

— Товарищ Верховный главнокомандующий, — осторожно начал я. — Попов со своими обязанностями справляется. А Рокоссовский — один из лучших командармов Западного фронта. Будет ли целесообразно переводить его на север…

— Вы не поняли, — перебил Сталин. — Попова мы вызываем в Москву. Он нужен здесь, в Генштабе. А Северо-Западный фронт — тоже важное направление. Оттуда мы будем наступать на Кенигсберг и Данциг. Это не второстепенный театр.

Я промолчал. Спорить было бесполезно. Да и грех было жаловаться. Генсек и без того дал мне достаточно возможностей воплотить в жизнь свое стратегическое видение ситуации. И не только на фронте, но и, в конечном счете, в мировой политике.

— Я сейчас поговорю с Рокоссовским, — сказал Верховный и взял трубку ВЧ.

Слышимость была такая, что ответные реплики командующего 47-й армией секретом для присутствующих не стали. Константин Константинович, как я услышал, спросил, за что такая немилость, и попросил оставить его на Западном фронте.

— На главном берлинском направлении мы решили оставить Жукова, — твердо ответил вождь. — А вам, Константин Константинович, придется принять Северо-Западный фронт. Кенигсберг — тоже хорошая цель.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — ответил Рокоссовский, хотя в голосе его прозвучала горечь.

Я понимал, что Костя не мог перечить Верховному, но меня все равно покоробило его быстрое согласие. Впрочем, какая разница. Это в прошлой версии истории между Жуковым и Рокоссовским была крепкая дружба, а в этой ее поддерживать необязательно.

Да и помнится в 1944 между ними уже не стало тех теплых товарищеских отношений, которые они сохраняли долгие годы. Видимо, Костя считал, что его друга Георгия Ставка слишком уж продвигает, в ущерб другим командующим. Все это уже не имеет значения.

После того, как вождь положил трубку, в Ставке при участии некоторых членов Государственного Комитета Обороны и начальника Генерального штаба начал рассматриваться вопрос о завершающих операциях Великой Отечественной войны.

Варшава была взята, Лодзь освобождена, Познань блокирована. Немецкие армии откатывались к Одеру, теряя технику, боеприпасы, веру в победу. Я стал Маршалом, трижды Героем Советского Союза, осталось только получить погоны и добить врага в его логове.