Москва, Лефортово, следственный изолятор № 2. 20 октября 1941 года.

Тюремный комплекс, обнесенный высокой кирпичной стеной с колючей проволокой, встретил Мюллера тишиной. Его вытащили из машины, провели через двойные металлические двери, мимо часовых с собаками. Коридоры были светлыми и пахли хлоркой.

Бывшего шефа Гестапо привели в большую комнату, стены которой были отделаны кафелем, и велели раздеваться. Мюллер побагровел от возмущения, но спорить не решился. Сопровождавший его сержант госбезопасности явно не был расположен к диалогу.

Тот, кто еще недавно распоряжался человеческими судьбами, решая, кому из них жить, а кому умереть под пытками, теперь вынужден был сносить не бывалые в своей жизни унижения. Его, голого осмотрели, вплоть до анального отверстия.

Потом отправили под еле теплый душ и велели надеть другую одежду. К удивлению Мюллера это оказалась не тюремная роба, а вполне приличная цивильная одежда. Когда он оделся, сержант знаком показал:

— Пошли.

Камера оказалась маленькой, метра три на два. Железная койка была привинчена к полу, как и стол. Другой мебели не имелось. Сквозь зарешеченное окно, под самым потолком, ничего разглядеть, наверняка, было невозможно. Над дверью горела лампочка в сетчатом колпаке.

В углу, отгороженном деревянной перегородкой, было некое подобие отхожего места, а рядом умывальник. В общем условия напоминали те, что были предоставлены заключенным в лучших тюрьмах Рейха.

— Спать, — приказал конвоир по-русски, но заключенный понял.

Дверь захлопнулась. Загремел засов. Мюллер сел на койку, обхватив голову руками. Он понимал, что пытать его пока не будут, а вот без долгих, изматывающих допросов не обойтись. Хочешь не хочешь, а придется выложить все, что от него потребуют.

Бывший группенфюрер сам не заметил, как уснул. Разбудил его лязг открываемой двери. Вошел конвоир и поставил на стол металлические предметы. Спросонья, заключенный не сразу сообразил, что это посуда. Видимо, наступило утро и ему принесли завтрак.

Бывший шеф Гестапо умылся под тонкой струйкой холодной воды. Из умывальных принадлежности имелся кусок коричневого резко пахнущего мыла. Ни зубного порошка, ни щетки ему не предоставили. Вытерся серым вафельным полотенцем.

Сел завтракать. К своему немалому удивлению обнаружил, что в алюминиевой миске не пустая баланда, а вполне сносная, пусть и грубая на вид, каша из крупных зерен, сдобренная животным жиром. Полагался также хлеб, а в жестяной кружке — не крепкий, но сладкий чай.

Когда посуду забрали, Мюллер хотел было прилечь, но засов снова лязгнул, а дверь отворилась. Бывший шеф Гестапо, в тюремных порядках разбиравшийся, поднялся с койки. Вошел тюремный офицер, видимо, в чине лейтенанта, сказал по-немецки:

— Арестованный Мюллер, вас вызывают на допрос.

Познань, окрестности северного форта. 21 октября 1941 года.

Всю ночь саперы, что залегли неподалеку от форта спали. Лишь часовые попеременно таращили в темное небо глаза, глядя на расцветающие гроздья осветительных ракет, которые запускали фрицы, опасаясь ночной атаки.

Болото дышало, туман плыл над водой, плотный как кисель. Когда гасла очередная ракета, наступала темень, хоть глаз выколи. Только с запада, со стороны города, небо розовело. То ли горели склады с горючкой, то ли шинный завод.

На рассвете появились штурмовики. Они возникли из тумана, без звука, в своем «болотном» камуфляже похожие на леших или водяных, облепленных тиной. Их ротный, капитан Поляков, спрыгнул в воронку, прошептал Малышеву:

— Ну что саперы, готовы?

— Готовы, товарищ капитан.

— Проходы проделали?

— Проделали. В проволочке — три прохода, мины сняли. Только вот впереди окопчик немецкий с пулеметами. Вы вот что, товарищ капитан, не суйтесь покуда. Начнет арта работать, мы вперед поползем, проходы расширим и в окопчике шумнем.

— Дело говоришь, минер.

Поляков кивнул и выбрался наверх, вернувшись к своим бойцам. Лейтенант с саперами остался. До форта надо было проползти метров двести, но из-за тумана его видно не было. Только черное пятно маячило. Да и рано было пока атаковать.

А еще стояла тишина. Такая, что в ушах звенело. Непривычно было ее слышать. Всю ночь слышалась канонада, а тут — ни звука. Немцы, наверно, подумали, что русские вповалку дрыхнут. В половине пятого лейтенант Малышев спросил у рядового Мишкина:

— Ну что, Костя, страшно?

— Страшно, товарищ лейтенант, — откликнулся тот. — А кому не страшно?

— И то верно.

Они были земляки, из одной деревни. Правда, Малышев еще до армии в город уехал, на тракторном заводе работал, потом в училище поступил. А Мишкин в колхозе вкалывал. Началась война, Костя был мобилизован и попал в саперный батальон.

Как оказалось, взводным в нем служил Леха Малышев. Он и взял к себе земляка. Поблажек, понятно, никаких не давал. Скорее — наоборот. Мишкин не жаловался. Понимал, что так надо. Да и в колхозе в страду приходилось не легче.

— Закурить бы, — вздохнул только.

— Потерпи. Скоро немец даст прикурить.

Взвилась ракета. На этот раз — своя, сигнальная. Через несколько мгновений с тяжелым шелестом пролетели снаряды. Промахнулись по форту. Разрывы встали чуть в стороне. «Боги войны» учли поправку. Следующий залп лег точнее.

— Вперед, орлы! — крикнул лейтенант.

Саперы выбрались из воронки и поползли вперед. Сто метров, сто пятьдесят. Вот уже и проволока видна — рогатки, колья, ряды колючки. Проходы вчера были проделаны узкие, один человек едва протиснется. Надо было расширить, чтобы штурмовики Полякова не застряли.

Костя услышал голос, кто-то орал по-немецки. Близко, метрах в двадцати. Видать, надрывался офицер, стараясь перекричать грохот взрывов. Рядовой застыл, втиснувшись в грязь. Малышев — тоже. За ними — весь взвод.

Немец устал надрываться. Было видно, как чиркнул спичкой. Закурил. Прямо на бруствере. Решил, что из-за тумана его русские не увидят. Мишкин подтянул было ППШ, но лейтенант прижал ствол его автомата и помотал головой.

А сам вынул нож. Вскочил, метнулся к брустверу. Хлоп. Немец только охнул и осел. Малышев его подхватил, сдернул с бруствера. Никто из его подчиненных и не заметил. Грохот стоял адский. Лейтенант махнул рукой.

— Давайте!

В окоп полетели толовые шашки с короткими бикфордовыми шнурами. Подожженными. Полыхнуло разом. Взметнувшиеся комья земли еще не осыпались, а штурмовики Полякова уже сигали из тумана. Проскочил проволоку через расширенные малышевцами проходы.

Вот и форт, совсем рядом. Стены темные, кирпичные, бойницы на уровне груди. Поляков уже поднял роту в атаку, развернув в цепь. Никаких криков «Ура». Пошли молча. К стенам, к окопам, к бойницам.

Немцы опомнились, конечно. Пустили в ход свои «пилы» да толку! И саперы и штурмовики были уже в «мертвой зоне». Мишкин метнулся к бойнице. Кинул гранату. Рвануло, повалил дым. Внутри кто-то закричал по-немецки, захрипел.

И тут подарочек прилетел от «бога войны». Снаряд из гаубицы проломил стенку форта в самом уязвимом месте. Атакующие, не разбирая родов войск и субординации, полезли в пролом. Внутри воняло пороховой гарью.

Мишкин споткнулся об кого-то — вялого и еще теплого. За ним второй валялся колодой. Третий пытался бросить что-то, наверное, нож, но боец саперного взвода выяснять не стал, полоснул из ППШ — только огневые язычки из рубашки охлаждения прыснули.

Остальные атакующие тоже уже были внутри каземата. Кто штыком, кто ножом, кто прикладом расчищали путь. Рукопашка вынужденная. Из-за пыли где свои, где чужие было не разобрать. Разве что на ощупь отличали хэбэ родной камуфли и от немецких суконных мундиров.

Костя пробился куда-то в бок, наткнулся на дверь — закрыта. Рванул — не поддается. Сбил выстрелом замок. За дверью оказалась лестница наверх. Из каземата на площадку, где должны были стоять фрицевы пушки.