Одного он не просчитал. Аннет. Разбитную бабенку, которая четыре года делила с ним постель. Знала все его привычки, слабости и распорядок дня. Правда, не это было самое неприятное. Куда хуже, что вот ее-то он, как выяснилось, и не знал.

— Кто вы? — спросил он глухо.

— Кто я? — Аннет усмехнулась. — Ваша горничная, адмирал. И любовница. А еще — сотрудник Гестапо, обершарфюрер Анна Мильх. Группенфюрер Мюллер лично поручил мне следить за вами.

— И вы играли эту роль все четыре года? — не поверил тот.

— Я делала свою работу, — холоднокровно ответила она. — Так же, как вы — свою. Разница лишь в том, что я не предавала фюрера.

Самолет летел на юго-восток. За иллюминаторами уже начало сереть — приближался рассвет. Если прорваться к люку, открыть его, спрыгнув в эту холодную серость. Несколько мгновений свободного падения и, наконец, блаженный покой. Не успеет. Пальнет по ногам.

— Что дальше? — спросил Канарис.

— Приземлимся в Гердауэне. Там вас встретят. Дальше — не мое дело. Я свою работу сделала.

— Аннет… Мою Аннет тщательно проверяли, прежде чем взять на службу…

— Анна Брокман, которая проходила проверку, умерла два года назад от туберкулеза. Не жалей о ней, Вилли, она была католической фанатичкой, считавшей, что постель можно делить только с законным мужем. Тебе бы она не понравилась.

Канарис промолчал. Четыре года эта тварь лгала ему, притворялась, улыбалась фальшиво и так же стонала, изображая страсть. И все это время докладывала Мюллеру о каждом его шаге, о разговорах, что велись в гостиной, о гостях.

— А Остер? — спросил он. — Его ты тоже продала?

— Я никого не продавала. Просто доложила группенфюреру, что предатель Ханс Остер слишком часто отлучается из Берлина. Его бы и так взяли. А вот вас надо было брать с поличным. Побег в Англию — лучше повода не придумаешь.

— Значит, вы ждали, пока я брошусь бежать?

— Мы знали, что вы броситесь. Остер был вашей правой рукой. Без него вы — ничто. И вы побежали. Как крыса с тонущего корабля.

Канарис лишь зубами заскрипел. Что тут скажешь, проиграл по всем статьям. Главари всей этой шайки, включая Гиммлера, Мюллера и Шелленберга, оказались хитрее, безжалостнее и изворотливее.

А он, старый вояка, аристократ, игравший в шпионов, уверовавший, что войну можно выиграть с помощью высокого интеллекта и личной преданности ему, главе военной разведки, стал всего лишь пешкой в их подлой игре.

Самолет пошел на снижение. Внизу, сквозь разрывы в облаках, показались огни аэродрома Гердауэн, военной базы люфтваффе в Восточной Пруссии. Канарис знал это место. Он приземлялся здесь в сентябре, когда инспектировал разведывательные школы.

— Фриц, — тихо сказал адмирал. — Вы тоже с ними?

Пилот только сжал штурвал так, что побелели костяшки. Как он мог сказать этому старому наивному чудаку, который верит в личную преданность, честь и прочие побрякушки, что достаточно взять в заложники твою семью и ты начнешь делать все, что прикажут.

— Можете не отвечать, — вздохнул Канарис. — Я и так понял.

— Я не с ними, — все-таки заговорил обер-лейтенант, — но выбора у меня нет. На борту бомба. Аннет активировала ее, когда поднялась в салон. Если я не приземлюсь в Гердауэне… мы все взлетим на воздух.

Канарис обернулся. Аннет кивнула, не опуская пистолета.

— Радиоуправляемая, — подтвердила она. — Детонатор у меня. Так что сидите смирно, адмирал. И не делайте глупостей.

Шасси коснулись бетонки. Самолет пробежал по полосе, затормозил. У ангара уже стояли черные «Мерседесы» без каких-либо обозначений. Рядом стояли люди в штатском, но с первого взгляда было ясно, что они из СД.

Штаб Западного фронта, освобожденная Варшава. 14 октября 1941 года.

В дверь постучали. Я с удовольствием оторвался от груды бумаг, которые росли как снежный ком. Освобождение Варшавы принесло массу проблем. И оказалось, что несмотря на наличие военного коменданта, у командующего фронтом тоже полно дел.

— Войдите!

Это оказался Грибник. Держался он подчеркнуто официально. Чеканя шаг, подошел к столу. Вытянулся по стойке смирно. Я его слишком хорошо знал, чтобы сходу не догадаться, что стряслось нечто экстраординарное.

— Товарищ командующий фронтом, разрешите доложить.

— Докладывайте, товарищ майор госбезопасности, — ответил я, доставая папиросы.

— Только что пришла радиограмма из Берлина, — принялся докладывать начальник особого оперативного отдела. — Наш человек в Гестапо, сообщил, что несколько часов назад адмирал Канарис пытался бежать на самолете в Англию. Его перехватили и арестовали на аэродроме в Гердауэне.

— Значит, Остер заговорил, — сказал я, выпустив дым, — или его ареста оказалось достаточно, чтобы Канарис запаниковал.

— Все может быть. Во всяком случае, адмирал знал его лучше меня и вполне мог предположить, что оберст заговорит.

— Что ж, держите меня в курсе, если что-то еще станет известно о судьбе адмирала. Хотя, скорее всего, она будет печальна.

— Есть, товарищ командующий.

Грибник вышел. Я затушил папиросу, вернулся к своим бумагам. Канарис был человеком полезным, но не следует забывать, что руководил одной из лучших разведок, противостоящих нам. Пусть немцы сами разбираются со своими заговорами. У нас своих забот хватает.

И пока я выбросил его из головы, погрузившись в штабную работу. Делегаты связи сновали с донесениями, радисты обеспечивали связь с армиями, оперативный дежурный обновлял карту каждые полчаса. И все ждали моей команды.

Я не спешил. Вышел на крыльцо штаба. Рассвет только начинался, небо на востоке светлело, обещая ясный день. Где-то там, за домами, слышался ровный гул моторов — это наши механизированные колонны выдвигались на исходные позиции.

— Разрешите обратиться, товарищ командующий, — послышался знакомый голос.

Я обернулся. Это был мой новый старый ординарец. В шинели и шапке ушанке, за плечом тощий сидор. Неужели уже выписали из госпиталя или все-таки удрал от докторов? С такого бравого вояки станется.

— Обращайтесь, боец, — разрешил я.

— Старший сержант Трофимов для дальнейшего прохождения службы явился.

— Ну что ж, старший сержант Трофимов, — сказал я. — Во-первых, поздравляю с присвоением очередного звания. Во-вторых, можешь приступать к своим обязанностям.

— Есть, товарищ командующий!

— Подавай машину. Едем в 16-ю армию, к Лукину.

— Есть подавать машину, товарищ командующий.

Через несколько минут «ГАЗ-61» в сопровождении «додика» с охраной, уже мчался по разбитым варшавским улицам. Город просыпался, жители выходили из домов по своим житейским делам, с любопытством глядя на проезжающие военные машины.

Кто-то махал рукой, кто-то крестился, кто-то угрюмо отворачивался. Это понятно. Далеко не всем полякам нравилось, что в городе командуют коммунисты, получившие поддержку советского командования. Что ж, придется смириться. Польша будет социалистической.

На восточной окраине, там, где кончались дома и начинались поля, мы въехали в расположение 16-й армии. Командующий встретил меня на своем КП. Доложил о готовности соединения к продолжению наступления.

— Георгий Константинович, ждем ваших приказаний.

Восточная Пруссия, Гердауэн, аэродром люфтваффе. 14 октября 1941 года.

Канариса привели в небольшое здание аэродромной комендатуры. Здесь, в бывшем зале ожидания для пассажиров, уже накрыли стол. Мюллер сидел во главе, наливая коньяк из продолговатой бутылки. Увидев адмирала, он широко улыбнулся и указал на стул напротив.

— Проходите, господин адмирал. Не стесняйтесь. Вы, надеюсь, не забыли, как мы с вами в сороковом году в Париже пили за победу? Правда, тогда вы были на коне, щедро угощали старину Мюллера. А теперь я вас угощаю.

Канарис сел на стул. Выложил руки перед собой, на покрытую скатертью столешницу, радуясь тому, что они не дрожат и надеясь на то, что и лицо его выглядит спокойным. Взял рюмку, покачал ее в холеных пальцах, но пить не стал.