Ясно, что она наша разведчица. И пришла к нему, чтобы предупредить. Выходит, рискнула собой и делом. Ведь у бандеровцев, наверняка, полно своих агентов городе. Чтобы прийти в открытую на прием к командующем, нужны были серьезные основания.

«Не принимай ничего от восторженно встречающих», — вспомнил он ее слова. Значит, яд. Самый простой и действенный способ убрать. Подсыпать в еду, в питье. В каравай с солью или просто вместо соли. Обмакнул кусок в солонку, по обычаю, и амба.

Яд даже не обязательно должен быть сильнодействующим. Достаточно средства, которое убьет через пару дней, когда следы уже не найдешь. А может и наоборот — сразу уложит наповал, чтобы началась паника, стрельба, чтобы были жертвы среди мирных.

— Семен Павлович, — окликнул он начальника штаба.

— Слушаю, товарищ командующий.

— Распорядитесь, чтобы проверяли все продукты, поступающие на кухню. И питьевую воду — тоже. И предупредите начальника особого отдела.

— Что-то случилось?

— Есть информация о возможной попытке покушения на меня. Думаю, наиболее вероятно попытка отравления, — ответил Ватутин, не вдаваясь в подробности. — Примите меры.

Начальник штаба кивнул и вышел. Ватутин остался один. Подошел к окну. За стеклом моросил дождь. На улицах Львова, еще хранивших следы недавних боев, появлялись редкие прохожие.

Местное население привыкало к возвращению советской власти. Понятно, что среди этих, мирных с виду, прохожих могли быть и те, кто только ждал сигнала из бандеровского подполья. Таких хватало и в 1939, а сейчас — тем более.

Гитлеровцы не могли уйти, не оставив скрытых агентов СД или Абвера. Командующий снова подумал о Марии. Удалось ли ей выйти из штаба незамеченной пособниками врага? Или ее уже схватили бандеровцы, которые только и ждали, когда она совершит ошибку?

— Не рискуй, милая, — прошептал он. — Пожалуйста, не рискуй.

При этом Ватутин знал, что Маша будет рисковать. Уже тогда, годы назад, когда они только познакомились, Николай Федорович замечал, что в жизни этой веселой красавицы есть какая-то тайна. Теперь-то понимал — какая. Видимо, Маша училась в разведшколе.

Ватутин заставил себя вернуться к карте. На войне нельзя отвлекаться. Цена ошибки — жизни сотен, а то и тысяч бойцов. Он не имел права на слабость, на романтические воспоминания. По крайней мере — до конца войны.

— Генерал-лейтенант Иванов! — снова позвал он.

Начальник штаба появился мгновенно. Да и не уходил далеко. Разумеется, он не мог не заметить, что после посещения красивой женщины, командующий изменился, но прекрасно понимал, что Ватутин не даст чувствам возбладать над логикой и рассчетом.

— Дайте мне сводку по 6-й армии, Семен Павлович, — потребовал тот. — И свяжитесь с Музыченко. Пусть доложит обстановку в Перемышле. А потом, пригласите товарищей командиров для оперативного совещания.

Совещание затянулось до поздней ночи. Командующий Юго-Западным фронтом заслушал доклады командармов, уточнил задачи механизированным корпусам, отдал распоряжения по артиллерии и авиации. К утру план штурма Перемышля был готов.

Битва за Варшаву. 10 октября 1941 года.

Утро выдалось пасмурным. Низкие облака висели над осажденной Варшавой. Дым от пожаров, не утихавших на окраинах, смешивался с утренним туманом, и казалось, что весь город горит и плавится в золотисто-серой мгле.

Я стоял на наблюдательном пункте в восточном предместье, глядя в бинокль на вражеские позиции. Вчера вечером ультиматум был отправлен. Ответа не было. Неужто Блюментритт решил драться до конца?

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Маландин, протягивая листок. — Радиограмма из штаба Лукина. Немцы запрашивают парламентеров.

— Надо же, — хмыкнул я, опустив бинокль, взял у него листок, пробежал глазами. — Видать, образумились фрицы.

— Похоже на то, Георгий Константинович. Блюментритт предлагает провести переговоры о капитуляции.

Я усмехнулся.

— Предлагает? — удивился я такой наглости. — Может, этот австрияка еще собирается торговаться?.. Передайте ему, что ультиматум — это не предложение, а приказ. Он либо сдается со всем своим штабом и остатками гарнизона, либо все они уничтожаются.

— Блюментритт просит гарантий для раненых и офицерского состава.

— Посмотрим, да и то при условии, что сдадутся немедленно и без боя. Передайте, что через два часа ждем их парламентеров в Праге. Должны приехать на одной машине, с белым флагом и без охраны.

— Есть, товарищ командующий.

В условленное место, на разбитый перекресток выехал немецкий «Хорьх» с белым флагом на капоте. Машина остановилась в сотне метров от наших позиций. Из нее вышел офицер в генеральской фуражке, который поднял руки, показывая, что безоружен.

— Пусть подходит, — приказал я.

К парламентеру направились Лукин и Маландин. Я оставался в стороне, наблюдая в бинокль. Переговоры велись минут двадцать. Судя по жестам, они оказались непростыми. Наконец, парламентер удалился. Переговорщики с нашей стороны вернулись на мой НП.

— Немецкий переговорщик, генерал Эркхарт, дал согласие, Георгий Константинович, — доложил начштаба. — Через два часа немецкие части начинают выход из города. Раненых будут выносить в отдельной колонне.

— Организуйте прием пленных, Герман Капитонович, — приказал я. — Фильтрационные лагеря, полевые кухни, и осмотр в медсанбатах. И проверяйте каждого, чтобы не было никаких диверсантов в форме капитулирующих.

— Есть.

Я уже повернулся, чтобы вернуться в штаб, когда на западной окраине города, откуда должны были выходить немцы, раздалась стрельба. Сначала редкая, потом плотная, переходящая в беспорядочную пальбу из автоматов и винтовок.

— Что там? — спросил я.

Лукин, который после переговоров с Эркхартом, не проронил ни слова, взял трубку полевого телефона. И правильно, ведь огонь велся в его зоне ответственности. Выслушав доклад одного из своих подчиненных, он доложил мне:

— Товарищ командующий, сообщают, что на колонну немцев, готовящихся к сдаче, напали неизвестные. Открыли огонь из укрытий. Есть убитые и раненые. Немцы залегли, отвечают.

— Кто, черт побери? — рявкнул я. — Какая сука стреляет?

— Похоже, поляки, Георгий Константинович, — ответил командарм. — Националистическое подполье.

Я выругался. Этого еще не хватало. Немцы готовы сдаться, и в этот момент кто-то решает сыграть свою игру. Если Блюментритт подумает, что это мы организуем расстрел сдающихся, переговоры сорвутся. Город придется брать штурмом. А это тысячи жизней красноармейцев.

— Свяжите меня с Блюментриттом, — приказал я. — Немедленно.

Прошло еще двадцать минут, прежде, чем удалось получить, как станут выражаться лет через полста, обратную связь. Стрельба то утихала, то возобновлялась. Наконец, Маландин протянул мне трубку.

— Генерал Блюментритт на проводе, товарищ командующий.

Я взял трубку. Связь была плохой. В наушнике трещало и шипело.

— Говорит командующий Западным фронтом Жуков.

— Слушаю вас, господин генерал, — откликнулся Блюментритт по-русски, хотя и с сильным акцентом.

— То, что сейчас происходит — это не наша акция. Мы не стреляем. Это провокация польских националистов, которые хотят сорвать переговоры.

— Я знаю, — неожиданно спокойно ответил Блюментритт. — Мои люди видели, откуда ведется огонь. Это не ваши позиции.

— В таком случае, продолжаем процедуру сдачи, — сказал я.

— Нам нужно время, чтобы собрать раненых. И обеспечить коридор безопасности.

— Даю вам три часа. Если за это время стрельба не прекратится, мы войдем в город и наведем порядок сами. В этом случае, гарантировать жизнь всем вашим подчиненным я не могу.

— Вы слишком суровы, господин генерал.

— Это война, господин генерал, — ответил я ему в тон. — Я жду.

Я положил трубку. Повернулся к Маландину.

— Передайте приказ майору Воротникову, пусть выдвигает свои танки к восточным окраинам, с ним идут штурмовики майора Гаврилова. Если через три часа немцы не начнут сдаваться, входим в город. Свяжитесь также с Грибником, пусть вместе с польскими коммунистами собьют спесь с этих националистов. Иначе мы сами наведем порядок и тогда не посмотрим, кто перед нами — немец или поляк.