— Фольксштурм? — усмехнулся Попов. — Это еще что такое?

— По нашему — народное ополчение, товарищ командующий. Нестроевики, старики, подростки…

— Народное ополчение? — переспросил тот. — Выходит, дела у фрицев совсем хреновые, если они бросают в бой стариков и подростков.

— Тем не менее они сопротивляются, товарищ генерал-лейтенант. В лесах и болотах засели снайперы, дороги заминированы. Каждый километр дается с боем.

Попов отошел от окна, закурил. С улицы слышались редкие выстрелы. Это штурмовые группы добивали разрозненные подразделения фашистов, не успевших отступить. Те то и дело выкидывали белые флаги.

— Передайте Федюнинскому, полковник, что Таллин должен быть взят в ближайшие двое суток. Любовцеву прикажите форсировать выход к границе. Кенигсберг должен быть наш.

Осажденная Варшава. 9 октября 1941 года.

Грибник не любил рисковать понапрасну. И все-таки порой возникали задачи, выполнение которых нельзя было доверить никому другому. Связь с варшавским подпольем стала одной из них.

Слишком многое зависело от того, удастся ли скоординировать действия Красной армии с теми, кто с 1939 боролся с оккупантами на своей земле. В отличие от французов и разных там бельгийцев, поляки все же славяне и потому не готовы были терпеть бошей у себя в стране.

Он выехал из штаба в Демблине затемно. За рулем трофейного «Опеля» сидел его старый сотрудник сержант Кравченко, с которым они воевали еще в Финскую. Сам майор госбезопасности сидел на заднем сиденье и держал на коленях чемодан с портативной рацией.

На нем была гражданская одежда и обувь, все местного производства, в кармане лежали документы на имя Владислава Ковальского, польского железнодорожника из Лодзи, приехавшего в столицу Генерал-губернаторства повидать родственников.

На передовой их уже ждали. Начальник особого отдела полка, контролировавшего этот участок и еще двое, в гражданской одежде. Особист, понятно, был предупрежден о том, кто прибудет из штаба фронта, поэтому не козырял и не докладывал.

— Вот эти товарищи прибыли за вами, — просто сказал он.

Товарищи были польскими коммунистами. Пожав руки прибывшим, они не задавали вопросов, ожидая, что один из них сам все скажет. Впрочем, начальник особого оперативного отдела фронта тоже не торопился заговорить.

— Jak można zwracać się do pana? — наконец спросил один из них.

— Ковальский, — представился Грибник и добавил по-польски: — Ja do pana Zygmunta też.

— Proszę podążać za nami.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился майор госбезопасности к полковому особисту. — Сержант останется с вами. Если, что он скажет, что делать дальше.

— Есть! — откликнулся особист.

Грибник пожал ему руку и вместе с варшавскими подпольщиками углубился в горелую рощу, которая разделяла наши и немецкие позиции, оставаясь нейтральной полосой, покуда не начался новый бой.

Немцы были рядом. Начальник особого оперативного отдела Западного фронта слышал их приглушенные голоса, замечал даже огоньки сигарет. Часовые курили, не думая о снайперах. По ним не стреляли намеренно, чтобы группа не напоролась на ответный огонь.

Через час, переходившие через линию фронта, были уже в варшавском предместье. Здесь не было сплошной оборонительной линии. Немецкие части не могли себе позволить распылять силы и в их обороне существовали бреши, которыми и воспользовались подпольщики.

Они провели советского гостя через развалины дома, в подвале которого горела керосиновая лампа. За столом сидело несколько человек — в штатском, но явно военной выправки. Один из них, седой, с умным усталым лицом, поднялся навстречу.

— Пан Ковальский? — спросил он. — Я — Зыгмунт, секретарь партийного комитета варшавского подполья.

— Здравствуйте, товарищ Зыгмунт, — Грибник пожал протянутую руку. — Извините за маскарад, но я прибыл по поручению командования Западного фронта, для координации совместных действий по освобождению города.

Седой кивнул, будто заранее знал, кто прибудет. Он указал гостю на дверь, за которой оказалось другое, менее просторное помещение. Здесь не было мебели, не считая, нескольких ящиков. На одном из них стоял чайник и две кружки.

— Мы верили, что придет связной, но не ожидали, что прямиком от командования фронтом, — сказал партсекретарь подполья, беря чайник и разливая его содержимое по кружкам.

— Это было необходимо, — ответил майор госбезопасности. — Немцы окружены. Командование предъявило им ультиматум, но скорее всего Блументрит его не примет. Нам нужно договориться о совместных действиях.

Он сел за стол, принимая кружку с теплым чаем — некрепким, горьковатым, с ароматом чабреца и других трав. Ясно, что в осажденном городе у местного населения с чаем было туго. Да и не только — с чаем.

— Я слушаю вас, пан Ковальский, — сказал Зыгмунт. — Что нам может предложить Красная армия?

— Огневую поддержку, — ответил Грибник. — Вы должны знать лучше нас, куда следует бить, где у немцев склады, штабы, артиллерийские позиции. Передайте координаты, и наши самолеты и пушки накроют их.

— А оружия нам не подбросите? — спросил партсекретарь. — У нас патроны на исходе.

— Оружие и боеприпасы будут. Следующей ночью сбросим на парашютах. Только дайте координаты площадок.

— Мы позаботимся о приеме, — кивнул Зыгмунт, протягивая сложенную вчетверо карту.

Майор госбезопасности развернул ее. Пометки ней были нанесены от руки кем-то из польских подпольщиков, знакомых с военной топографией. Они обозначали позиции немецких частей в городе, места сосредоточения техники, узлы связи.

— Что это? — спросил он, указывая на скопление значков в центре города.

— Командование группировки, — ответил партсекретарь. — Блюментритт разместил свой штаб во дворце Бельведер. Охрана там до двухсот человек эсэсовцев. Здание укреплено, подходы к нему заминированы.

— Есть ли подземные ходы?

— Есть, но немцы знают о них и охраняют.

Грибник кивнул. Взять штаб — это значит дезорганизовать управление окруженными войсками, но для этого нужны не партизаны, а спецвойска НКВД. Или на худой конец, десантники.

— Хорошо, мы над этим подумаем, — сказал он наконец. — А пока оставляю вам радиостанцию. Просьба не менять настройку. Рация настроена на нашу волну. Код — «Крыся».

— «Крыся»? — переспросил Зыгмунт. — Женское имя?

— Пароль, — коротко ответил майор госбезопасности. — Запомните его. Этот пароль будет означать, что за ним последует сообщение чрезвычайной важности. Оно будет передаваться по-польски, но в шифрованном виде. В чемодане также лежит шифроблокнот и инструкция, как им пользоваться.

— Хорошо, — ответил партсекретарь. — У нас есть радист и криптограф.

— Замечательно. Теперь вот что, товарищ Зыгмунт. Нам хотелось бы знать, каков политический состав подполья?

— Пестрый, товарищ Ковальский, — вздохнул тот. — Националисты, сионисты, социал-демократы и мы, коммунисты. Пока вы были далеко, у всех был один враг, а теперь…

— Теперь ходят разговоры, что вот придут русские и превратят Польшу в еще одну из республик СССР, — подхватил Грибник.

— Да. Так что надо быть готовыми к тому, что националисты будут стрелять вам в спину.

— Не только — нам, но и вам, польским коммунистам, — уточнил майор госбезопасности. — Что касается еще одной республики, товарищ Зыгмунт, то, если помните, товарищ Ленин в одном из первых декретов признал независимость Польши. Не думаю, что товарищ Сталин пойдет другим путем.

— Мы тоже так думаем, товарищ Ковальский, — сказал партсекретарь Варшавского подполья. — Только националистам и прочим этого не втолковать.

— Ну с ними мы с вами разберемся позже. Пока давайте освободим Варшаву, а за нею и всю Польшу от немецких фашистов.

— Кстати, товарищ Ковальский, — спохватился Зыгмунт. — У нас есть разведданные, которые могут вас заинтересовать. Немцы готовили вывоз культурных ценностей. Музейные экспонаты, картины, редкие книги, церковная утварь из костелов. Все это они держат сейчас в вагонах на Центральном вокзале. Если не сумеют вывезти, то скорее всего, сожгут.