— Понятия не имею, — хмыкнул рейхсмаршал и закурил, выпуская дым в потолок машины.

— Я вижу, как русские танки входят в Берлин, — тихо сказал Гиммлер. — И как толпа вешает нас на фонарях. Сначала тех, кто погнал их на эту войну. А потом — всех, кто был рядом…

Геринг поперхнулся дымом, закашлялся. Пробурчал:

— Ты слишком мрачен, Генрих… У нас еще есть армия, флот, союзники, новые виды вооружения…

— Армия, — усмехнулся Гиммлер. — Та армия, которая бежит от Жукова быстрее, чем зайцы от охотников? Союзники, которые уже ищут пути к переговорам с русскими за нашей спиной? Новое оружие, которое не успеет спасти положение? — Он помолчал, потом добавил, понизив голос: — Фюрер болен, Герман. Ты это видишь. Он не отвечает за свои действия. Отдает приказы, которые невыполнимы. Требует чуда, но чуда не будет. Единственное чудо, которое может спасти Германию — это…

— Что? — спросил рейхсмаршал, чувствуя, как внутри него все холодеет.

— Здравый смысл, — ответил рейхсфюрер СС. — И своевременно предпринятые шаги. Есть люди, которые считают, что мы должны начать переговоры с Западом, пока не поздно. Заключить сепаратный мир. А для этого… нужно устранить главное препятствие.

В салоне бронированного автомобиля повисла тишина. Геринг перестал курить, уставился на Гиммлера, как на редкую диковину из своей обширной коллекции, пополняемой, кстати, не без помощи собеседника.

— Ты говоришь о фюрере? — спросил он едва слышно.

— Я говорю о судьбе Германии, — уклончиво ответил рейхсфюрер. — Представь, Герман, что через месяц русские будут в Восточной Пруссии. Что тогда? Гитлер прикажет сражаться до последнего солдата. Берлин будет разрушен. Германия перестанет существовать как государство. Ты этого хочешь?

— Нет, — выдохнул рейхсмаршал.

— Я тоже, — кивнул Гиммлер. — Поэтому я ищу выход. У нас есть люди, которые могут навести мосты с англичанами и американцами. Они не хотят, чтобы Европа стала советской. Они пойдут на сделку, но для этого нужно, чтобы во главе рейха стоял человек, с которым можно договариваться. Человек, которого уважают на Западе. Человек… не обремененный сомнительным прошлым.

Геринг молчал, сжимая пальцами портсигар.

— И кто же, по-твоему, этот человек? — спросил он после долгой паузы.

Рейхсфюрер СС посмотрел на него в упор.

— Есть несколько кандидатур, — сказал он, — но самый подходящий из них ты, Герман. Ты — рейхсмаршал авиации. Ты воевал еще в Первую мировую. Твой авторитет на Западе… не запятнан, в отличие от некоторых. Если ты возглавишь правительство, переговоры пойдут легче…

Геринг побледнел, хотя при тусклом свете это было почти незаметно. Неизвестно, от чего больше, от слов главаря СС или от того, что слова его были, мягко говоря, не точными. Ведь на совести командующего люфтваффе грешков было преизрядно.

— Ты предлагаешь мне совершить государственный переворот? — выдавил, наконец, он.

— Я предлагаю спасти Германию, — ответил Гиммлер. — А методы… это уже детали. Никто не требует твоего личного участия. Обойдутся без тебя. Твое дело, согласиться и потом занять место, которое вдруг станет вакантным. А все остальное сделают другие.

— Кто, например? — спросил рейхсмаршал.

— Те, кому тоже надоело смотреть, как фюрер ведет страну в пропасть, — туманно ответил рейхсфюрер СС. — Есть трезвомыслящие генералы, есть умные министры гражданских ведомств, есть, наконец, промышленники… Я собираю их потихоньку. Однако нам нужен лидер. Ты согласен?

Геринг вытер пот со лба. Рука его дрожала.

— Это безумие, Генрих, — сказал он. — Если Гитлер узнает… он уничтожит нас всех.

— Он не узнает, — твердо произнес Гиммлер. — А если и узнает, то будет уже поздно. Я все продумал. Нужно только твое согласие. Подумай, Герман. Время есть. Несколько дней. Может быть, неделя. Не больше.

Он положил руку на плечо рейхсмаршалу.

— Подумай о Германии… О своей семье… О себе, в конце концов… Того, что происходит сейчас на Восточном фронте, никто из нас не переживет. Да и не стоит забывать, что американцы уже в Англии, там где прячется наш старый друг Руди… А если мы проявим решительность и дальновидность, то и у нас появится шанс.

Геринг молчал. Жернова его мозга медленно переламывали зерна истины. Ему не хотелось быть вздернутым на фонаре только за то, что этот мясник, что сидел напротив, сжигал евреев в печах своих лагерей. Потом толстяк затушил сигару и открыл дверцу.

— Мне нужно подумать, — сказал он, выходя из машины. — Я дам ответ через пару дней.

— Хорошо, — кивнул Гиммлер. — Жду. И помни, что молчание — золото.

Рейхсмаршал кивнул и направился к своей машине. Рейхсфюрер остался в салоне, глядя ему вслед. Будь его воля, он бы сам пристрелил этого чванливого борова, который возглавлял лучшую авиацию в мире, хотя с трудом влезает даже в транспортный самолет.

— Ты уже крючке, мой боров, — прошептал Гиммлер. — Еще немного — и ты у меня будешь на столе.

Он постучал по стеклу. Шофер и адъютант вернулись. Машина тронулась, увозя главного палача Рейха в темную из-за светомаскировки ночь. А в небе над столицей уже гремели разрывы зенитных снарядов. Вражеские бомбардировщики готовили Рейх к неизбежному.

Район города Люблин. 3 октября 1941 года.

Люблин горел. Столбы дыма, поднимающиеся над ним, были заметны издалека. Фрицы, стремясь затруднить нам взятие города, взрывали и жгли целые кварталы. Известная тактика. Дескать, не доставайся же ты никому.

— Товарищ командующий, — доложил капитан Терентьев, — через пять минут будем на месте. Посадка западнее города, у деревни Свидник, на отбитом немецком аэродроме.

— Давайте, — ответил я. — Надоело уже болтаться в воздухе.

Самолет снижался. Внизу, на дорогах, я различал наши колонны. Танки, самоходки, «катюши», грузовики, тягачи с пушками. Часть войск шла на запад, не останавливаясь, обходя Люблин, чтобы не тратить лишние силы на уничтожение окруженного немецкого гарнизона.

Шасси коснулись земли, взвизгнули покрышками. Самолет пробежал по бетонке, подпрыгивая на стыках плит, и замер у опушки, где стояли несколько штабных машин и стерегущая небо зенитная установка.

Я покинул кабину первым. В воздухе отчетливо пахло гарью. Бетонка вздрагивала от далеких взрывов. Грибник и Маландин спустились следом. Нас встретил капитан авиации, с повязкой коменданта аэродрома.

— Товарищ командующий, — отрапортовал он, — передовой аэродром 16-й воздушной армии работает по приему и отправке авиации. Штаб фронта развернут в двух километрах отсюда, в деревне. Машина подана.

— Хорошо, — кивнул я.

Мы сели в «ГАЗ-61», тронулись. Дорога была разбита. Видать, танки прошли здесь несколько часов назад. По обочинам валялись брошенные немцами каски, противогазы, ящики с патронами. Наши похоронные команды собирали убитых.

Свидник, как ни странно, уцелел. Похоже, немцы драпали отсюда, не оказывая вообще никакого сопротивления. В штабе, разместившемся в пустой школе, меня уже ждали. Начштаба развернул карту на составленных вместе партах.

— Докладываю, — заговорил он, уже успев, видать, ознакомиться с оперативными сводками. — 16-я армия Лукина ведет бой за Люблин. Центр города еще у немцев, но восточные и южные окраины — наши. Танки Воротникова ворвались в город с юго-востока, завязали уличные бои. 4-я армия Коробкова обходит Люблин с севера, чтобы перерезать шоссе на Варшаву.

— Потери? — спросил я.

— Пока не подсчитаны, но, говорят, значительные. Немцы обороняются ожесточенно, используют каждый дом. Фон Бок бросил на Люблин части 2-й танковой армии — остатки той самой, что Гитлер собирал для наступления на Москву.

— Ничего, — сказал я. — Перемелем. Как мехкорпуса?

— Фекленко и Кондрусев продвигаются на запад почти без сопротивления. Передовые отряды уже за Люблиным. До Вислы осталось километров сорок. Если сохранят темп — завтра будут на берегу.

Я закурил, глядя на карту. Люблин был важен, но еще важнее было не дать немцам закрепиться на Висле. Если мы выйдем к реке раньше, чем они подтянут резервы, то форсируем ее с ходу, и тогда дорога на Варшаву, считай, открыта.