— Здравствуйте, товарищ Верховный главнокомандующий. Я готов.

— Мы всецело поддерживаем решение господина Рузвельта о начале боевых действий против гитлеровской Германии… — Сталин помолчал, было слышно, что он затягивается трубкой, — так что пусть воюют. Следует только помнить, товарищ Жуков, что придут они в Европу не как наши союзники, а как соперники. Наша задача — взять Берлин раньше их. Вы поняли меня?

— Вас понял, товарищ Сталин, — откликнулся я. — Докладываю, войска Западного фронта готовы к переходу государственной границы.

— Хорошо. Полагаю, что успех наступления станет лучшим подтверждением нашей решимости отстаивать свои интересы. Действуйте, Георгий Константинович.

Трубка замолчала. Я положил ее на рычаг и глянул на часы. До рассвета оставалось четырнадцать часов. Пора было и мне выдвигаться поближе к линии фронта. Благо теперь нет нужды болтаться по расквашенным осенней распутицей проселкам.

— Трофимов!

— Я здесь, товарищ командующий.

— Собираемся. Едем на аэродром.

— Есть, собираться на аэродром.

Шестая батарея 14-го гаубичного полка, в ночь с 30 сентября на 1 октября 1941 года.

Поздняя ночь застала старшего лейтенанта Якова Иосифовича Джугашвили в расположении шестой батареи 14-го гаубичного артиллерийского полка, которой он командовал с довоенного времени.

Холодный осенний туман стелился над Бугом, наплывая на берега, равно скрывая как немецкие замаскированные позиции, которые советские войска готовились штурмовать, так и огневые точки, задействованных в наступлении, дивизий и полков РККА.

Перед рассветом комбат Джугашвили начал обычный обход своего подразделения. Он прошелся по окопам, проверяя маскировку гаубиц, состояние стволов, количество приготовленных к артобстрелу боеприпасов.

Бывалый артиллерист, своим спокойствием он вносил уверенность в души красноармейцев. Многие из них, особенно, новобранцы, с любопытством косились на своего командира. Еще бы! Ведь не всякий день увидишь сына самого вождя.

Тем более, такого, который служит наравне со всеми, спит в обычном блиндаже, ест с подчиненными из одного котла. Молодые бойцы знали, что старослужащие отзываются о командире батареи с уважением. В его повадках не было ни следа чванства.

Несмотря на внешнее хладнокровие, в душе старшего сына самого Сталина царило тревожное ожидание. Нет, он не боялся смерти, во всяком случае, не более, чем любой другой военнослужащий на передке. По настоящему он страшился лишь одного — подвести отца.

Мысли поневоле уносили Яков Иосифовича на несколько месяцев назад, когда он оканчивал Артиллерийскую академию. Не смотря на тяготы учебы, там, наконец, он мог быть самим собой — младшим командиром Красной Армии, а не сыном вождя народов.

Аттестация была блестящей, и в мае 1941 года старший лейтенант Яков Иосифович Джугашвили получил назначение командиром батареи в 14-й гаубичный артиллерийский полк 14-й танковой дивизии.

Отец не помогал, но и не мешал. Иногда Яков Иосифовичу казалось, что Сталин рад его уходу в армию — там сын меньше рисковал попасть в какую-нибудь нелепую историю, которых на гражданке случалось предостаточно.

Когда 27 июня 1941 года батарея Джугашвили в составе полка вступила в боевые действия, Яков Иосифович уже знал, что назад дороги нет. Война — это тебе не маневры, не учения, тем более не решение тактических задач в классах.

Боевое крещение старший лейтенант Джугашвили принял 7 июля у реки Черногостницы под Сенно. Иванов день выдался жарким. Немецкие танки рвались вперед, к Витебску, смяв боевое охранение, но 6-я батарея стояла насмерть.

Немцы шли в атаку за атакой. Танки, бронетранспортеры, пехота накатывали волнами. Артиллеристы 6-й батареи, под командованием Яков Иосифовича Джугашвили работали на пределе человеческих возможностей.

Орудийная номера подносили снаряды, хотя те, раскаленные зноем, обжигали ладони, открывали затвор, заряжали. Наводчики ловили в перекрестия прицелов силуэты вражеских машин, связные перебегали под пулями, передавая приказы.

Сам Яков Иосифович находился на своем НП, корректировал огонь, дымя папиросой, которая, казалось, не гасла ни на секунду. Его стойкость и умение управлять батареей в тех нечеловеческих условиях поражали даже видавших виды бойцов.

За тот бой комбат был представлен к ордену Красного Знамени. И очень гордился этой наградой, потому что получил ее не за фамилию. Впрочем, он всегда старался избегать каких-либо привилегий и почестей, не заслуженных им лично.

Вернувшись в расположение своего НП, Джугашвили сел позавтракать. Ординарец вскрыл для него банку тушенки, нарезал хлеба и поставил кружку с горячим чаем, который оказался так кстати в это сырое, промозглое утро.

Поев, Яков Иосифович коротко переговорил по полевому телефону с начштаба полка. Тот передал ему свежие разведданные и приказ силами батареи подавить огневые точки 87-й пехотной дивизии вермахта, которая оборонялась на подступах к городу Бяла-Подляска.

Часть, переброшенная из Франции, теперь окопалась в пригородах приграничного польского городка и готовилась стоять до последнего. Таков был приказ фюрера, куда ж без него. Однако советские танки и артиллерия должны были смести эту оборону.

Мысленно Джугашвили перебрал все, что знал об этой вражеской дивизии. Она была крепким орешком, но после артподготовки, которую должны провести соседи, и удара танков Воротникова, его батарее предстояло добить уцелевшие узлы сопротивления.

Все это он прокручивал в голове молча. На войне Яков Иосифович стал еще более замкнутым и сосредоточенным. Дома, в кругу семьи, он мог быть мягким и даже ласковым, но здесь, на фронте, важны были другие качества.

Начало наступления. 1 октября 1941 года.

Ночь с 30 сентября на 1 октября 1941 года выдалась на редкость темной. Ни луны, ни звезд видно не было. Сплошная низкая облачность накрыла Белоруссию, словно сама природа решила укрыть от врага нашу подготовку к решающему броску.

Я сидел в кабине Ли-2, пристегнутый к откидному креслу у самого иллюминатора. В салоне, переоборудованном под летучий штаб, находились Грибник, Трофимов, двое связистов и оперативный дежурный с картами.

Машина шла на высоте двух тысяч метров, подальше от глаз вражеских лазутчиков. Экипаж, возглавляемый пожилым капитаном, на счету которого были десятки боевых вылетов, вел самолет уверенно, без лишней тряски.

— До Бреста двадцать минут, товарищ командующий, — доложил он по внутренней связи.

Я кивнул, хотя меня никто не видел, и снова уставился в темноту за бортом. Мысли возвращались к предстоящему удару. Главный удар Западного фронта должен был наноситься не на Варшаву, как ждали немцы, а южнее — в направлении городка Бяла-Подляска.

Там, по данным Канариса, которые мы уже проверили через свои агентурные источники, оборонялись второстепенные части, а основные резервы стояли западнее Варшавы и у крепости Модлин.

Начальник особого оперативного отдела, сидевший напротив, что-то писал в блокноте при свете тусклой лампочки. Ручка в его пальцах не дрогнула, даже когда самолет слегка тряхнуло. Он лишь посмотрел на наручные часы.

— Через три часа артподготовка, товарищ командующий, — напомнил он.

— Знаю, — ответил я и спросил у сержанта, который поддерживал связь с самолетом, отвечающим за поддержку радиоканала с войсками. — Есть связь с армиями?

— Есть, товарищ командующий, — откликнулся тот. — Шестнадцатый, тринадцатый и четвертый подтвердили полную боевую готовность. — Сержант умолк, прислушиваясь к писку в наушниках. — Девятнадцатый и двадцать второй — тоже.

— А третий и десятый?

— Подошли вторым эшелоном. Ждут сигнала.

Я закурил, выпустив дым в импровизированную пепельницу — консервную банку, привинченную к подлокотнику. Трофимов, сидевший у входа в кабину пилотов, дремал, прислонившись к переборке. Старый служака умел спать урывками, при любом шуме и тряске.