Пожал руку начштаба, кивнул армейскому комиссару 1-го ранга, поднялся по трапу. Один. Начальник ООО оставался в Минске, а новым адъютантом я пока не обзавелся. В Москве наведу справки о Трофимове, мы с ним Финскую прошли. Если жив, возьму обратно.

— Взлетаем, — сказал я.

Винты взвыли. Самолет оторвался от земли. Минск остался позади, еще не отстроенный, но живой. За ним потянулись леса, поля, заметаемые палой листвой. Нити шоссейных и железных дорог, по которым сейчас не двигались грузовики и вагоны с немецкими солдатами.

Мы отстояли родную Белоруссию, очищали Украину и Псковщину. Предстояло выбить фрицев из Советской Прибалтики, освободить Восточную Пруссию, навсегда сделав ее частью России. Принести свободу полякам, болгарам, чехам, словакам, румынам, югославам. Немцам.

Надо было как-то убедить советское руководство, что не только Восточная, но и вся Германия должна стать социалистической. Возможно американцы спохватятся и решат открыть второй фронт прямо сейчас, но до Западной Германии им уже не добраться.

В Смоленске я пересел в другой «Ли-2» и к ночи был в Москве. С Центрального аэродрома сразу поехал на квартиру. Чтобы попасть в нее, пришлось предъявить документы охране. Не думаю, что госбезопасники не узнали меня, но порядок есть порядок.

А вот родные точно узнали. Несмотря на позднее время, дочери услышав наши с Шурой сдержанные голоса в прихожей, выскочили в пижамках из детской и кинулись мне на шею. Обвешанный ими, я прошел в комнаты, ссадил дочек на диван и стал распаковывать подарки.

Они не были покупными. Эти вещицы изготовили белорусские мастера и мастерицы. Для жены несколько полотенец и кружевной воротник на платье. Дочкам вязанные шарфы и варежки к грядущей зиме.

Потом супруга уложила дочерей спать и мы с ней поужинали. Александра Диевна рассказала о том, как они живут. Первые недели немецкая авиация еще пыталась прорваться к столице и потому время от времени объявлялась воздушная тревога.

Теперь же стало тихо. Конечно, война в Москве ощущалась. То и дело приходили похоронки. Особенно часто на тех, кто воевал в ополчении. Шура утверждала, что иногда ей становится не по себе, ведь она знает мой характер и понимает, что в тылу я не засиживаюсь.

После ужина, мы тоже пошли спать. Разумеется, в спальне нам стало не до разговоров. А утром позвонили из Кремля и сообщили, что к двенадцати часам мне предстоит принять участие в совещании у вождя.

Ленинград, Кировский завод, 20 сентября 1941 года.

Сирена завыла, когда Алексей Степанович Коршиков, старый токарь с дореволюционным стажем, заканчивал точить деталь для «КВ-1». Он не побежал. Куда бежать? В убежище? Там пусть женщины из заводоуправления отсиживаются. Он остался у станка.

— Лексей Степаныч! — окликнул его Мишка, ученик, который стоял у соседнего станка. — Идемте!

— Иди, — ответил старик. — Я сейчас.

Первый самолет пролетел низко, с воем, который было слышно даже сквозь шум в цеху. За ним — второй, третий. «Юнкерсы» шли со стороны Финского залива. Их было много. Сквозь верхнее остекление было видно, что в небе, насколько хватало глаз, чернели кресты.

— Кончай работу! — крикнул кто-то.

Коршиков опять было повернулся к станку, но тот уже не работал. Цех обесточили. Снял незаконченную деталь, положил в ящик. Кончится налет, можно будет доточить. Захватил пиджак и вышел во двор.

Бомбы сыпались на завод. Пламя вырывалось из окон инструментального и литейного цехов. Земля дрогнула под ногами, когда одна из бомб угодила в столовую. Алексей Степанович устоял.

— Есть раненые! — крикнул кто-то. — Помогите!

Он побежал на голос. И через десятков шагов увидел парня, что лежал, придавленный рухнувшей балкой. Старый токарь подошел к нему, нагнулся. Лицо паренька было бледным до синевы, но он пытался улыбнуться.

— Живой? — спросил Коршиков.

— Живой, — простонал тот. — Ногу придавило.

Послышался топот. Старик оглянулся. Это подскочили еще двое рабочих, по возрасту не старше придавленного мальчишки. Ухватились за конец балки, пытаясь ее поднять. Бесполезно. Она была тяжелая, чугунная.

— Сбегайте за ломом, — велел Алексей Степанович. — Быстро.

Один побежал, второй остался.

— Как звать? — спросил старик у пострадавшего.

— Колька.

— Держись, Колька. Сейчас мы тебя вытащим.

Вернулся тот паренек, что бегал за ломом. С ним еще девчушка в беретике и с сумкой с красным крестом. Коршиков знал ее. Это была Танька, медсестра из заводского медпункта. Он отнял лом у мальчишки. Поддел балку. Двое помощников тоже в нее вцепились, приподняли.

— Тащи! — крикнул Алексей Степанович.

Танька ухватила Кольку за воротник, напрягая девичьи свои силенки, выволокла. С первого взгляда стало понятно, что дело худо. Нога была сломана — кость торчала наружу. Медсестричка велела пацанятам притащить дощечки от ящиков.

Ловко орудуя ими и бинтами, зафиксировала перелом и остановила кровотечение. Тем временем, ее помощники сбегали за носилками. Старик помог переложить раненого на них. Колька стонал сквозь стиснутые зубы, но держался.

— В медпункт его, — сказала Танька. — Потерпи, милый.

Носилки подхватили, понесли. Старый токарь посмотрел на задымленное небо. Налет кончился так же внезапно, как начался. «Юнкерсы» ушли на запад, оставив за собой разрушения и пожары.

— Лексей Степаныч! — окликнул его Мишка, который то ли уже выбрался из убежища, то ли так до него и не добрался. — Целы?

— Цел, — кивнул старик. — А ты?

— А что мне сделается… — отмахнулся тот. — Мы с пацанами из столовой продукты спасали…

— Молодцы, — Алексей Степанович, доставая было пачку папирос, но потом снова сунув ее в карман. — А ну, пошли. Надо помочь.

Они кинулись к столовой, которая все еще горела. Там уже копошились люди. Одни перевязывали раненых, другие тушили пожар. Выстроились в цепочку, передавая в одну сторону полные ведра, а обратно — пустые.

— Еще воды! — торопили тушившие.

— Сейчас, — ответил Коршиков, словно обращались непосредственно к нему.

Он подбежал к колонке. Отнял ведро у пожилой уборщицы из заводоуправления, которой трудно было удерживать полные ведра. Подставил емкость под ледяную плещущую струю. Вода и впрямь была холодной и обжигала руки. Он набрал полное ведро, передал дальше.

Когда пожар потушили, Алексей Степанович сел на бревно, отдышаться. Руки, застывшие на сентябрьском ветру, ломило, болела спина, натруженная при подъеме балки, в глазах темнело.

— Алексей Степаныч, — обратился к нему мастер, — шли бы вы домой. Отдыхали.

— Нельзя, — ответил старик. — Работать надо.

Москва, Кремль, кабинет Сталина. 20 сентября 1941 года.

Я вошел в приемную без трех минут двенадцать. Поскребышев отворил верь кабинета, пропуская меня. Все уже собрались. Сталин курил трубку, сидя во главе стола, по обе стороны которого расположились Ворошилов, Молотов, Берия, Тимошенко, Шапошников и Кузнецов.

— Товарищ Сталин, — сказал я, — командующий Западным фронтом генерал армии Жуков по вашему приказанию прибыл.

— Садитесь, товарищ Жуков, — ответил он, указывая на свободный стул. — Докладывайте.

— Если можно, я это сделаю стоя. — Вождь кивнул, а я продолжил. — Западный фронт, завершил разгром группировки противника в Советской Белоруссии. Остатки немецких войск отброшены за государственную границу. Освобождены Минск, Брест, Гродно, все областные центры республики.

— Потери противника? — спросил Тимошенко.

— Уточняются. По предварительным данным — до ста тысяч человек убитыми и ранеными. Уничтожено до тысячи танков, двух тысяч орудий, пяти тысяч автомашин. Взято в плен тридцать тысяч солдат и офицеров.

— Где они сейчас? — спросил Молотов.

— В лагерях. Под Минском, Оршей и Могилевом.

— Дорого они вам обходятся? — осведомился Шапошников.

— В основном — кормежка, товарищ Маршал Советского Союза, — ответил я. — По красноармейской норме потчуем.