Начальник штаба, стоявший за спиной, молчал.

— Мы потеряли Минск, — продолжал фельдмаршал. — Потеряли Могилев. Гудериан разбит, Гот в плену, Гёпнера отстранили. А фюрер приказывает нам обороняться.

— Господин фельдмаршал, — осторожно начал Бреннеке, — у нас нет выбора. Приказ есть приказ.

— Выбор есть всегда, — ответил фон Бок, — но я не самоубийца. Я буду выполнять. — Он повернулся к карте. — Что у нас осталось?

— 2-я и 3-я танковые группы потеряли до сорока процентов техники. 4-я и 9-я полевые армии — до тридцати процентов личного состава. Авиация — до пятидесяти процентов самолетов.

— И фюрер хочет, чтобы мы оборонялись такими силами?

— Он надеется на фон Лееба, — ответил Бреннеке. — Наступление на Петербург должно решить исход кампании.

— Петербург, — усмехнулся фон Бок. — Он думает, что взять его легче, чем Минск.

— Фюрер считает, что падение колыбели их революции сломит дух русских.

— Дух русских, — повторил фельдмаршал. — Вы видели, как они воюют, Бреннеке? Их дух не сломить ничем.

Начальник штаба стоял по стойке смирно с окаменевшим лицом. Фон Бок сел за стол, уставился в пустоту.

— Готовьте приказ войскам. Зарыться в землю. Создать эшелонированную оборону. Минировать подходы. Ждать.

— Чего ждать, господин фельдмаршал?

— Не знаю, — ответил фон Бок. — Может быть, чуда. А может быть, гибели.

Минск, штаб Западного фронта. 31 августа 1941 года.

На столе лежала карта. Я стоял над ней, глядя на синие значки, которые уже не двигались. Фон Бок выполнял приказ Гитлера — зарывался в землю, окапывался, минировал подходы, подтягивал артиллерию.

Получалось это у него хреново, потому что все это ему приходилось делать под нашими непрерывными бомбежками, залпами «катюш» и артобстрелами. Москва понимала важность нашего направления, потому что эшелоны с боеприпасами и пополнением шли непрерывно.

— Докладывайте, Герман Капитонович, — сказал я Маландину.

Начштаба подошел к карте, взял указку.

— Противник занимает оборону по линии Барановичи — Слоним — Волковыск. Три линии траншей, минные поля, ДЗОТы. Пехота — до ста тысяч. Танков — около двухсот. Артиллерия — до тысячи стволов.

— Что у Клейста?

— Отведен в резерв. Стоит южнее Бреста. Охраняет фланг.

— Клюге?

— Добиваем под Полоцком.

— Вейхс?

— Разгромили, а остатки спешно отошли в Прибалтику.

Я кивнул.

— Наши силы?

Маландин повел указкой.

— 16-я армия Лукина дислоцирована севернее Барановичей. 13-я армия Филатова — восточнее Слонима. 4-я армия Коробкова — южнее Волковыска. 19-й и 22-й мехкорпуса пока в резерве. 10-я армия Голубева и 3-я армия Кузнецова заходят в тыл Клейсту, готовы к удару.

— Авиация?

— Копец докладывает, что в полной боевой готовности у него двести самолетов. Есть чем поддержать наше наступление.

— Артиллерия?

— Тысяча двести стволов. Снарядов хватит на три дня активных боев.

— Люди?

— Сто пятьдесят тысяч штыков. С партизанами — двести.

Я посмотрел на карту. Двести тысяч против ста. Тысяча двести орудий против тысячи. И еще восемьсот наших танков против двухсот у врага. Силы мягко говоря не равные. Ну так поделом фрицу. Отыграюсь за ту версию истории, которая уже не состоится.

— Устроим фрицу кровавую баню, — сказал я, — но не будем бить в лоб.

— Что вы предлагаете, Георгий Константинович?

— Фекленко и Кондрусев ударят по флангам, покуда Лукин и Филатов сковывают с противника с фронта. Коробков имитирует наступление на юге. Голубев и Кузнецов заходят в тыл Клейсту, не дают ему ударить нам во фланг. Авиация обрабатывает позиции. Артиллерия подавляет укрепления.

Начштаба все записал.

— Когда начинаем, товарищ командующий? — спросил он.

— Через три дня. Копец должен окончательно разбомбить вражеские аэродромы, и не дать фон Боку подтянуть резервы, если у него будет что подтягивать.

Окрестности Луги, передовая группа армий «Север». 31 августа 1941 года.

Фельдмаршал фон Лееб стоял на наблюдательном пункте, глядя на русские позиции. В бинокль было видно, как большевики окапываются, подтягивают резервы, вообще — готовятся к обороне. Причем, делали они это основательно. Не впопыхах.

— Господин фельдмаршал, — начальник штаба подошел с папкой. — Приказ из Ставки.

— Читайте.

— «Группе армий „Север“ продолжить наступление на Петербург. Задача уничтожить город в кратчайшие сроки. Любой ценой».

— Любой ценой, — повторил фон Лееб. — Он снова повторяет это.

— Что ответить?

— Ничего, — сказал фельдмаршал. — Будем наступать.

Он опустил бинокль.

— Когда начнем?

— Завтра, на рассвете. Артподготовка — в пять ноль ноль.

— Хорошо, — буркнул фон Лееб и повернулся к начальнику штаба. — Передайте войскам, что фюрер ждет от них мужества и верности великому Рейху.

— Слушаюсь.

Начальник штаба вышел. Фельдмаршал остался один, глядя на север, туда, где за болотами и сырыми лесами затаился Петербург. Город, который должен был стать его триумфом, но теперь, при любом исходе сражения, обернется позором.

Фельмаршал не знал, что Ставка русских прекрасно осведомлена о его наступлении. Не подозревал, что русские готовятся встретить его не ослабленной обороной, а свежими дивизиями, не мог предугадать, что Балтийский флот, вышедший из Хельсинки, уже отбросил кригсмарине.

Передовая. 3 сентября 1941 года.

Мы подъехали к передовой затемно. Машину оставили в лесу — дальше только пешком, чтобы не привлекать внимание немецкой авиации. Грибник и Сироткин шли со мной, охрана рассредоточилась по сторонам. Лукин встретил меня на КП, у самого бруствера.

— Георгий Константинович, зачем вы в такую рань? Могли бы и позже.

— Мог, но не терпится, — ответил я.

Мы поднялись на наблюдательный пункт, представляющий собой тщательно замаскированную землянку в склоне холма. В щель я видел немецкие позиции с их траншеями, колючей проволокой и ДЗОТами. Где-то там засел и фон Бок, хотя не на передке, конечно.

— Все готово? — спросил я.

— Да.

— Хорошо, Михаил Федорович. Возвращайтесь на свой КП. Я здесь побуду.

— Георгий Константинович… — начал было командарм.

— Выполняйте.

Лукин ушел. Я стоял у стереотрубы, глядя на запад. Время тянулось медленно. Грибник курил в сторонке, охрана замерла у входа. Тишина была такая, что казалось слышно, как тикает механизм командирского хронометра, покуда в пять утра не ударила артиллерия.

Тысяча двести стволов обрушили огонь на немецкие позиции. Земля задрожала. Я смотрел, как заволоклись дымом вражеские траншеи. Одновременно с пушкарями, с воздуха обрушили боекомплект наши соколы.

— Хорошо бьют, — перекрикивая грохот, сказал Грибник.

— Молодцы, — ответил я. — Снаряды попусту не расходуют, знают, что не все немцы здесь окопались.

Артподготовка и бомбордировка длились сорок минут. Без двадцати шесть грохот стих. Пауза наступила внезапно, оглушительно. Только ветер шуршал желтеющей листвой да где-то далеко потрескивала горящая древесина.

— Что Фекленко? — спросил я.

— Ждет сигнала, — ответил делегат связи.

— Давайте.

Он передал мою команду на КП и в небо взмыли три красные ракеты. Из леса вышли танки. «Т-34», «КВ», легкие БТ. Их было довольно много — больше трехсот. Они шли в атаку, стреляя на ходу, чтобы уцелевшие фрицы в своих окопах не могли головы поднять.

Я смотрел, как они врезаются в немецкую оборону. Сходу проскочили первую линию. Со второй еще пытались огрызаться, но наши танкисты быстро подавили сопротивление. Третья проявила больше упорства.

— Пехоту не пора ли вводить? — спросил я, ни к кому в особенности не обращаясь.

— Пошла пехота, — откликнулся начальник особого оперативного отдела.

И верно — пошла. В новом полевом обмундировании, с бронежилетами и касками новейшего образца, с автоматами и легкими ручными пулеметами, бойцы бежали за танками, стреляя на ходу и забрасывая гранатами плющиеся огнем ДЗОТы.