Он думал о том, что еще утром командовал танковой группой. Верил, что сможет прорваться. Надеялся, что Жуков ошибется. Вот только русский генерал не ошибся. Он переиграл его, как переиграл Гудериана. Как переиграет всех, кто встанет на его пути.

Через час бронетранспортер остановился у лесного КП. Гота провели в палатку, где за столом сидел человек в простой полевой форме, но с генеральскими петлицами, лицо которого командующий 3-й танковой группой вермахта видел на фотографиях в досье.

Район восточнее Минска, нейтральная полоса. 12 августа 1941 года.

Лес встретил Гюнтера сырой тишиной. Разрушенная деревня осталась позади, «Шторьх» догорал, но курьер не оглядывался. Нужно было уйти как можно дальше, пока партизаны или разведчики русских не сообразили, что произошло.

Он шел лесом, держась теней, обходя открытые пространства. Карта была в голове, Гюнтер выучил ее наизусть. Через три километра должна быть речушка, за ней старая дорога, дальше — линия фронта. Если повезет, он выйдет к ней к полудню.

Курьеру не хотелось думать о том, что будет, если не повезет. Не думал он и о связном, который унес пустую сумку. И уж точно старался не думать о настоящем письме, зашитом в подкладку его собственного плаща.

Если связной окажется агентом русских, их контрразведка ничего не получат. Если тот окажется тем, за кого себя выдавал, ничего не изменится. Настоящее письмо дойдет до адресата другим путем. Так приказал шеф Гестапо.

Лес стал редеть. Впереди показалась речушка — узкая, мутная, с пологими берегами. Гюнтер спустился к воде, перешел вброд, стараясь не шуметь. Сапоги сразу намокли, но это было не страшно. Хуже, что на мокром песке оставались следы.

Он вышел на противоположный берег, углубился в заросли ивняка. За ними начинался сосновый бор — сухой, светлый, с мягкой подстилкой из иголок. Здесь идти было легче, но и заметить его было проще.

Курьер шел быстро, но осторожно, останавливаясь через каждые сто шагов, прислушиваясь. Лес молчал, только ветер шумел в кронах да где-то далеко ухала артиллерия. Там шел бой. На опушке бора Гюнтер остановился.

Впереди была дорога — старая, разбитая, с колеями, полными воды. По тем сведениям, которые он получил перед вылетом, здесь должен был проходить тыл немецкой армии. Вот только сейчас дорога была пуста. Только воронки от бомб да брошенная телега.

Курьер перебежал дорогу, нырнул в кусты на другой стороне. Теперь оставалось самое трудное — нейтральная полоса. Между немецкими и русскими позициями, его могли подстерегать мины, патрули, случайные пули. Каждый шаг мог стать последним.

Гюнтер крался, держась оврагов, прячась за кустами. Небо на востоке светлело, близился рассвет. Нужно было успеть до того, как станет совсем светло. Днем его могли заметить снайперы. Свои или чужие.

Впереди, на низком холме, он увидел развалины. Темнели обгоревшие срубы, печные трубы покосились. Когда-то здесь была деревня. Теперь осталось лишь пепелище. Курьер обошел его стороной, вышел к оврагу, который на карте был отмечен как последний ориентир.

За оврагом начинались немецкие позиции. Он перевел дух, поправил плащ. Документы были в порядке — на имя фольксдойча, сбежавшего из Минска. Легенда отработана до мелочей. Если русские патрули его не остановят, он пройдет.

Гюнтер выбрался из оврага и тут же замер. Впереди, на тропе, стояли люди. Трое. В плащ-палатках, с автоматами ППШ. Русские. Откуда они здесь взялись? Вся легенда о фольксдойче, сбежавшего из Минска летела ко всем чертям. Оставалась запасная, про подпольщика.

— Стой! Руки вверх! — крикнули по-русски.

Курьер поднял руки, при этом аусвайс, выданный в минской комендатуре на имя Гюнтера Граафа, выскользнул из кармана и утонул в луже, ибо лежал в мешочке с грузилом. В груди похолодело, но внешне посланник Мюллера оставался спокойным.

Он ждал этого. Шеф предупреждал, что это может случиться. Главное — не паниковать, не дергаться, говорить то, что положено, тогда глядишь и пронесет. Сержант, видимо, старший группы подошел, заглянул в лицо.

— Оружие! — потребовал он.

Гюнтер показал на правый карман, где у него лежал «вальтер». Один из красноармейцев вынул пистолет и передал сержанту. Тот хмыкнул, сунул его за поясной ремень. Правда, сзади, чтобы задержанный не выхватил.

— Откуда ты? — спросил сержант.

— Из Минска, — ответил курьер. — Из подполья я, связной.

— И куда же ты топаешь? — усмехнулся старший.

— В партизанский штаб товарища Бирюкова, передать пакет.

— Пакет где?

— В плаще, в подкладке.

Старший переглянулся с товарищами. Потом сказал:

— Ладно, пошли, там разберутся.

Гюнтер незаметно выдохнул, ясно, что это не особисты и даже не разведчики. Обыкновенные красноармейцы из боевого охранения. Подталкивая стволом автомата в спину, курьера повели на восток, в сторону русских позиций.

Передовая, командный пункт 13-й армии, восточнее Минска. 12 августа 1941 года.

— Генерал-полковник Гот? — спросил я, и переводчик тут же перевел мои слова пленному.

— General Oberst Goth, zu Ihren Diensten, — ответил немец.

— Вы взяты в плен. С вами будут обращаться в соответствии с Женевской конвенцией. Вы ответите на вопросы, которые вам зададут. И, возможно, вы еще увидите свою семью. Если, конечно, война не затянется.

Генерал-полковник молчал. Я понимал его. Что он мог сказать? Что проиграл? Что не ожидал такого удара? Что мы оказались сильнее? Я встал, прошелся вдоль деревянного щита, задернутого занавеской. Гот проводил меня взглядом понял, небось, что там висит карта.

— Вы хорошо воевали, генерал-полковник, — сказал я и добавил: — Но мы воюем лучше.

Гот опустил голову. Понимал, видать, что это правда. Я вернулся к столу, сел напротив пленного. Тот поднял голову. В глазах его не было страха, одна усталость и, кажется, любопытство человека, который хочет понять, как его переиграли.

— Вы Жуков, — сказал он.

— Да, — ответил я. — Это также верно, как и то, что вы Герман Гот, командующий 3-й танковой группой.

— Был командующим, — поправил он. — Теперь я просто военнопленный.

— Скажите, генерал-полковник, — спросил я. — Вы знали, что мы готовим наступление?

Гот помолчал. Потом ответил:

— Разведка докладывала о перемещениях ваших войск, но мы считали, что это военная хитрость, а на самом деле у вас нет сил для такого удара. Гёпнер сообщал, что нанес вам существенные потери… Мы думали, вы способны только обороняться.

— Вы ошиблись, — сказал я.

— Да, — бывший командующий 3-й танковой группой горько усмехнулся. — Ошиблись. Вы перебросили сибирские дивизии, доукомплектовали армии, накопили снаряды. Мы не заметили. Или не хотели замечать.

— А ваши соседи? — спросил я. — Гёпнер, Клейст? Они знали?

— Знали, но у каждого была своя задача. Гёпнер прикрывал Минск с севера, Клейст — с юга, а я в центре. Мы не ожидали, что вы ударите по всем направлениям сразу.

— Поэтому и ударили, — сказал я. — Когда враг ждет удара в одном месте, бей в трех.

Генерал-полковник промолчал, глядя на меня исподлобья.

— Что теперь будет с моими солдатами? — спросил он.

— Те, кто сдастся, попадут в лагеря для военнопленных. Те, кто будет сопротивляться, — погибнут. Выбор за ними.

— А у меня, следовательно такого выбора нет… — пробормотал Гот.

— Почему, — усмехнулся я. — Заключения вам не избежать, но суд будет оценивать только ваши деяния, а не намерения…

Пленный покачал головой, сказал:

— Я лишь солдат, я выполнял приказы…

— Обычная отговорка, — отмахнулся я. — Вы выполняли преступные приказы. Сколько деревень и посевов сожгли ваши танки, сколько расстреляли беженцев…

Гот опустил голову.

— В России мы не встречали ни неубранных полей, ни бредущих беженцев, — сказал он. — Похоже, вы заранее подготовились к нашему нападению.