— Аэродром. Немедленно сообщите, кто только что прибыл в ваше расположение? — Выслушал, потом повернулся ко мне, доложил: — Товарищ командующий, из Москвы. Товарищ Грибник из особого оперативного отдела. Уже выехал в расположение штаба.

Я кивнул. Новость была хорошая и тревожная одновременно. С одной стороны Грибник человек архинужный, а с другой, если начальник особого оперативного отдела Юго-Западного фронта покинул свой пост, значит, есть новости по части нашей оперативной игры с врагом.

— Спасибо, сержант! — сказал я.

Через полчаса в палатку штаба бодрым шагом вошел Грибник. Как обычно, подтянутый, в безупречно чистой гимнастерке, на этот раз с голубыми петлицами майора ВВС и в фуражке с голубым же околышем.

— Здравствуйте, Георгий Константинович! — поприветствовал он меня.

— Здравствуйте, товарищ майор! — ответил я, пожимая ему руку.

Разговаривать в присутствии сотрудников штаба мы не могли, поэтому я кивнул Маландину, дескать, продолжайте без меня и повел гостя к выходу. Мы медленно двинулись к полевой кухне, прибывшего полагалось накормить с дороги, да и мне перекусить не мешало.

— Вижу, были тут у вас дела, — проговорил Грибник. — Развалины еще дымятся.

— Были, да только что нам сделается, — отмахнулся я.

Навес и столы, за которым обедал старший начсостав, как ни странно, уцелели. Пыль стерли. И едва мы с майором государственной безопасности уселись друг против друга, кашевар тут же принес нам свежесваренные щи.

— Ешьте и рассказывайте, — сказал я гостю. — Как дела на Украине? С чем пожаловали?

Грибник взял ложку, зачернул сметаны из отдельной миски, размешал и с удовольствием попробовал. Я последовал его примеру. Несколько минут мы наворачивали щи, пока не утолили первый голод.

— На Украине все в порядке, Георгий Константинович, — наконец заговорил он. — Фрицы, конечно, давят, но после того, как вы им дали здесь прикурить, предпочитают оборону нападению. Правда, агентура их активизировалась, но ничего, справляемся. Очень надеемся, что ставка Верховного Главнокомандования и наркомвнудел все-таки наделит нас, особистов, расширенными полномочиями.

— Попробую поговорить об этом с Берией, — сказал я.

— Спасибо, Георгий Константинович, — откликнулся майор госбезопасности. — Тем более, что прорезался один наш старый знакомый…

— Какой именно? — уточнил я.

— Скорцени, — сказал Грибник. — Мы думали, что после провала операции, которую проводил под нашим контролем, Австриец пойдет на плаху, но наш старый агент в Берлине, сообщил, что Скорцени не только не казнен, но и снова в деле. Готовит агента для заброски в наш тыл. Есть подозрение, что на этот раз операция готовится против вас лично. И курирует ее ни больше, ни меньше, сам Мюллер.

— Любопытно, — проговорил я. — Что на этот раз затеял бывший любимчик фюрера?

— Источник передал, что Скорцени ищет пути переброски своего человека в Москву. Причем, не по гестаповским каналам, а через Имперское министерство путей сообщения, вплоть до линии фронта.

— Источник надежный?

Начальник моего особого оперативного отдела кивнул:

— Да, это агент Брайтенбах. Работает на нас с тридцатых годов. Ни разу не подводил.

Я чуть было не присвистнул, еле удержался. Еще бы! Ведь Брайтенбах — это Вилли Леман — легенда советской разведки, один из прототипов Штирлица. Человек в Гестапо, который передавал нам информацию еще с довоенных лет. Если он подключился, значит, дело серьезное.

— Что вы предлагаете?

Грибник отодвинул опустевшую миску, наклонился ко мне и доложил:

— Варианта два. Первый — перехватить агента во время перехода линии фронта. Второй — дать ему добраться до цели и взять с поличным. Вот только второй вариант слишком опасен. Ведь мы не знаем, в чем состоит его задание.

— Цель, надо полагать, я, — сказал я спокойно. — Или моя семья.

— Скорее всего, вы. Скорцени — человек самолюбивый. Ему нужно реабилитироваться в глазах фюрера. Убийство командующего Западным фронтом — это весомо.

— Еще весомее, снова попытаться меня завербовать, шантажируя жизнью жены и дочерей.

— Да, Георгий Константинович.

Я махнул рукой красноармейцу, что дежурил на почтительном удалении, чтобы подавал второе и третье. И пока он расставлял перед нами миски с отварной молодой картошечкой, с маслом, посыпанной зеленым лучком и кружки с компотом, мы с Грибником молчали.

— Значит, так, товарищ майор госбезопасности, — проговорил я, разминая ложкой картошку. Усилить охрану моей семьи в Москве. Без лишней суеты, но так, чтобы каждый шаг Александры Диевны и дочек был под контролем. Возможно, что у агента будет подстраховка, о которой Брайтенбаху не известно. Самого агента не мешало бы взять именно при переходе, через линию фронта. Разумеется, живым. Он должен работать на нас.

— Я тоже так думаю, Георгий Константинович, — сказал майор государственной безопасности. — Поэтому, перед тем как отправиться сюда, заехал в Москву и договорился с товарищем Берией о принятии соответствующих мер.

— Благодарю, товарищ Грибник.

Он кивнул и продолжил:

— По поручению наркомвнудела и по согласованию с начальником внешней разведки, я прибыл сюда не только для того, чтобы проинформировать вас, но и для перехвата агента Скорцени с целью последующей вербовки. Для этого я вызвал свою киевскую группу. Они прибудут транспортным самолетом завтра.

— Отлично! — одобрил я. — А я распоряжусь, чтобы вас устроили.

— Спасибо, товарищ командующий! — откликнулся майор госбезопасности. — Мне бы отдельный блиндаж, отдельную линию связи и так далее.

— Доедайте молодую белорусскую картошечку, а я пока распоряжусь, — сказал я.

— Есть, доедать молодую белорусскую картошечку!

Я допил компот, поднялся и направился во временный штаб. Там отдал необходимые распоряжения. Мне остро захотелось позвонить в Москву, Шуре, но использовать единственную ниточку, которая связывала нас со столицей в личных целях я не имел права.

Тем более, что не стоило лишний раз тревожить своих женщин. Им и так сейчас достанет хлопот. Сейчас важнее сосредоточиться на своих непосредственных обязанностях, остальное предоставив делать Грибнику и его бойцам.

— Ну что ж, Скорцени, — пробормотал я про себя. — Давай, попробуй. Посмотрим, кто кого.

Телефон заквакал резко, требовательно. Я взял трубку, протянутую мне адъютантом:

— Жуков слушает.

— Георгий Константинович, — голос Маландина, который, пока я обедал, отбыл на передовой КП звучал взволнованно. — Разведка докладывает, что немцы подтягивают резервы к стыку 13-й армии и 19-го мехкорпуса. Похоже, готовятся к новому удару.

Я посмотрел на карту. Гёпнер, видать, не успокоился. Или это Клейст решил поддержать его с другого фланга. В любом случае, враги зашевелились. Не исключено, что это косвенно связано с переходом линии фронта новым агентом Скорцени.

— Передайте Филатову и Фекленко, Герман Капитонович, чтобы усилили наблюдение и разведку. Артиллерию держать в полной боевой готовности. Голубеву, Кузнецову, Коробкову, Жадову и Лукину прикажите, чтобы держали ухо востро. Фрицы могут ударить в любом месте. Кстати, как там ополчение и сибиряки?

— Не успел доложить, Георгий Константинович, — виновато произнес начштаба. — По решению Ставки, генералу-майору Пронину передано командование над 2-й, 3-й и 4-й дивизиями Московского ополчения. Сибирская 133-я стрелковая дивизия, под командованием генерала-майора Швецова завершила развертывание.

— Хорошо, товарищ Маландин! — сказал я. — Через час оперативное совещание.

Берлин, Силезский вокзал. 6 августа 1941 года.

Вильгем Вебер приехал на вокзал всего за несколько минут до отправления поезда. Над столицей Третьего Рейха занимался серый, промозглый рассвет. Моросил дождь. Перрон был залит тусклым светом редких фонарей. Пахло паровозной гарью, мазутом и сыростью.

На перроне толклись обычные пассажиры военного времени. Отбывающие на восточный фронт офицеры. Прибывшие в отпуск по ранению солдаты, которых радостно встречали жены и матери. Чиновники, отвечающие за порядок в оккупационных зонах.