— Вернемся, товарищ Сталин. Обязательно вернемся.

— До свидания, товарищ Жуков. Жду новых докладов.

— До свидания, товарищ Сталин.

Москва дала отбой. Я медленно положил трубку на рычаг и выдохнул. Гимнастерка была мокрой от пота. Сироткин, заглянувший в закуток, молча протянул кружку с чаем. Я взял, отхлебнул обжигающую жидкость.

— Все хорошо, товарищ командующий? — тихо спросил адъютант.

— Все хорошо, сержант… Все хорошо.

Лесной массив западнее Бобруйска, 25 июля 1941 года.

Обер-лейтенант испуганно застыл, глядя на руку Гудериана, тянущегося к оружию, расширенными глазами.

— Господин генерал-полковник… — прошептал он. — Вы не можете…

— Могу, — оборвал тот. — Имею право. Как солдат. Как офицер. Как человек, который проиграл всё.

Он вытащил пистолет, повертел в руке. Тяжелый, надежный, немецкий. С ним он прошел Польшу, Францию, вторгся в Россию. А теперь этот пистолет должен был стать его последним попутчиком.

— Передайте в Берлин, — сказал он тихо, — если дойдете. Скажите, что Хайнц Вильгельм Гудериан не сдался. Скажите, что он умер как солдат. С оружием в руках. Лицом к врагу.

— Но врага здесь нет! — воскликнул адъютант. — Вы хотите застрелиться из страха перед русскими? Это не смерть солдата, это…

— Молчать! — рявкнул Гудериан, но голос его сорвался. — Вы не понимаете. Если они возьмут меня в плен, что они сделают? Проведут по улицам Москвы, как дикого зверя? Будут показывать в кинохронике всему миру, как сдался генерал-полковник вермахта? Нет. Этого не будет.

Он взвел курок. Звук был резким, отчетливым в ночной тишине.

— Господин генерал-полковник, — обер-лейтенант вдруг схватил его за руку. — Подождите. Послушайте.

Где-то далеко, со стороны, откуда они пришли, послышался лай собак. Потом выстрелы. Потом крики.

— Они идут по следу, — выдохнул адъютант. — У нас нет времени.

Гудериан оглянулся, потом посмотрел на пистолет в своей дрожащей руке, после на адъютанта.

— Отпустите, обер-лейтенант. Это приказ.

— Не отпущу, — вдруг твердо сказал тот. — Вы поведете нас. Что мы скажем, когда выйдем ксвоим? Что не уберегли своего командира… Если вы умрете, мы лучше останемся и погибнем здесь, в этом проклятом лесу.

Бывший командующий 2-й танковой группы смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно опустил пистолет.

— Вы сумасшедший, обер-лейтенант.

— Так точно, господин генерал-полковник. Сумасшедший, но живой. Пока живой.

Гудериан убрал пистолет в кобуру. Поднялся, опираясь о ствол дерева. Собаки лаяли все ближе. Надо было уходить.

— Ведите, — сказал он адъютанту. — Ведите, черт с вами.

Они ушли в лес, в самую чащу, полагая, что в такие дебри не рискнут сунуться даже партизаны. Шли по пояс в болотной жиже, продирались сквозь кусты, падали, поднимались и снова шли. Собаки отстали — потеряли след в воде.

К полуночи беглецов осталось двадцать три человека. Самые крепкие и выносливые. Слабые отстали, а помогать им никто и не подумал. Если бы не необходимость экономить патроны, генерал-полковник приказал бы их расстрелять, как дезертиров.

Генерал-полковник шел впереди, сжимая в руке пистолет, из которого так и не решился застрелиться. Он думал о том, что будет дальше. О Берлине, о фюрере, о суде, который его ждет, а еще — о Жукове, которого теперь боялся и ненавидел одновременно.

На рассвете беглецы вышли к передовым дозорам немецкого пехотного полка. Часовые не могли поверить, что кучку жалких грязных оборванцев, вышедших из чащи с поднятыми руками, возглавляет генерал-полковник Гудериан.

Окрестности Могилева, расположение 19-го механизированного корпуса. 26 июля 1941 года.

«Эмка» остановилась на опушке леса. Дальше дорога превращалась в разбитую колею, уходившую в гущу сосен, где виднелись замаскированные ветками танки, полоскали полотняными стенами палатки, дымили полевые кухни.

Я вышел из машины, разминая затекшие ноги. Вчерашний дождь превратил грунтовку в месиво, но сейчас солнце уже подсушивало землю, обещая погожий день. Такой тихий и мирный, словно не было никакой войны.

— Сироткин, — обернулся я к адъютанту. — Останешься с машиной. Я пройдусь пешком.

— Товарищ командующий, — забеспокоился он, — может, доложить командиру корпуса, чтобы встретили?

— Не надо. Сам найду.

Я шагнул в лес. Мне не хотелось, чтобы меня встречали с помпой, строились, рапортовали. Я хотел увидеть все своими глазами — как живут, чем дышат, что говорят люди, которые вчера раскатали 2-ю танковую группу Гудериана.

Вокруг кипела обычная армейская жизнь. Танкисты возились у машин. Чинили траки, меняли катки, заваривали пробоины. В сторонке мехводы колдовали над разобранным двигателем «тридцатьчетверки», матерясь сквозь зубы.

От полевой кухни тянуло ароматом гречневой каши с тушенкой. Это был запах, от которого у любого военнослужащего слюнки потекут. И командующий Западным фронтом генерал армии Жуков не исключение.

Меня узнавали не сразу. Я был в полевой форме, без наград, и издалека мало чем отличался от обычного комдива или начштаба. И все-таки узнавали. Кто-то из бойцов вытягивался по стойке смирно, кто-то хлопал соседа по плечу, чтобы не стоял к генералу задом.

В общем мое «инкогнито» было раскрыто быстро. Вскоре ко мне уже со всех ног мчались младшие, средние и старшие командиры, наперебой докладывая о состоянии дел в вверенных им подразделениях и частях. И когда очередной старлей гаркнул:

— Товарищ командующий фронтом, разрешите доложить!

Я поднял руку, призывая к тишине:

— Товарищи, все доклады потом! — сказал я. — Вы мне лучше скажите, где командира вашего найти?

— Командир корпуса на своем КП, товарищ командующий, — первым нашелся молоденький лейтенант. — Разрешите проводить?

— Проводи.

Мы двинулись через лес. Лейтенант оказался словоохотливым и я успел узнать в подробностях, чем живет корпус и особенно, о вчерашнем бое, о том, как жгли танкисты немецкие колонны, как трофеи собирали, как пленных кормили.

На КП меня встретил сам Фекленко. Он был таким же усталым, заросшим щетиной, но веселым, как и его подчиненные. Рядом с ним вытянулись в струнку начальник штаба и несколько старших командиров.

— Товарищ командующий, — начал было командир корпуса. — 19-й механизированный…

— Вольно, Дмитрий Данилович, — перебил его я. — Давайте без церемоний. Наслушался я уже докладов… Да и я к вам с разговором, а не с проверкой.

— Тогда прошу отобедать со мною, Георгий Константинович, — проговорил он.

Мы прошли в палатку, где на складном столе были сложены карты и прочие корпусные документы. Фекленко зыркнул на своего адъютанта и тот мигом все убрал и кинулся из палатки. Я опустился на табурет, достал папиросы:

— Ну что, Дмитрий Данилович, как корпус?.. Люди, техника, настроение?..

Командир 19-го мк опустился напротив, тоже потянулся за куревом.

— Люди, Георгий Константинович, готовы хоть сейчас снова в бой… — сказал он. — Да вы и сами видели, наверное. Техника тоже в основном в порядке. Из ста двадцати поврежденных машин девяносто шесть требуют лишь легкого ремонта. К вечеру вернем в строй. С боеприпасами, правда, напряженка, но на пару дней активных действий хватит. Горючего — по минимуму. Если бы не трофейное, вообще бы встали.

— Трофейное? Разве немецкое топливо нашим танкам подходит?

— Виноват. Топливо наше. Немцы, видимо, хотели захватить наши машины, чтобы потом их использовать против нас. А еще мы склады под Бобруйском захватили. Горючее, снаряды, даже масло. Все нашего производства.

Я кивнул.

— А настроение?

— Настроение… — генерал-майор задумался. — Знаете, Георгий Константинович, странное дело. Устали все до чертиков, спать хотят, жрать хотят, в баню хотят. А глаза горят. Потому что мы их сделали. Впервые за всю войну — сделали. Гудериана, мать его, размазали. Теперь они знают, что фрицев бить можно и нужно. И бить крепко.